Мое искусство

День наступил неожиданно, как и всегда. Я лениво потянулся и наконец раскрыл глаза. Вокруг все было мутное, затуманенное и темное, лишь маленькая полоска света пробивалась сквозь наглухо закрытые шторы. Постепенно глаза стали привыкать к дневной серости комнаты. Я смог разобрать очертания телефона, лежащего на краю кровати, сиротливо примостившуюся на тумбочке книгу с белой закладкой-визиткой и прозрачный стакан с водой, которую я благоразумно успел налить вчера ночью, перед тем как провалиться в глубокий, но беспокойный сон без сновидений. Я вообще редко вижу сны. А если они меня и посещают, то все они, как на подбор такие же серые и унылые, прямо как та реальность за окном, которая так нагло проникла в темноту моей комнаты тонким лучом света. Оторвавшись от созерцания близлежащих вещей, я напрягся и теперь уже смог различить серый диван и темно-коричневый стеллаж с книгами и несколькими «предметами декора», которые без моего желания и ведома появляются на этих полках каждый раз, когда кто-нибудь из моих облачных знакомых решается зайти и спросить меня о моих делах. А что мои дела? Даже я был бы рад узнать, как мои дела. Вроде бы достаточно простой и незатейливый вопрос, но что я могу на него ответить, если мои дела - никак? Уже третью неделю я начинаю свой день глубоко за полдень. Умываюсь, завтракаю или обедаю, а иногда и ни то, и ни другое. Совершаю обход по всем зеркалам своей квартиры, проверяю, чтобы ни с одного из них не оказалось сдернута ткань. И, только после тщательной проверки, ухожу в самую большую комнату, в которой с недавнего времени я обустроил свою «мастерскую». Предыдущие владельцы квартиры совместили ее с туалетом, поэтому для «моего искусства» это оказалась просто идеальным местом. Пройдя мимо «мастерской», я свернул на кухню. На столе застыл в ожидании вчерашний бутерброд, который я так и не смог впихнуть в себя, и три кружки с остатками кофе, причем в каждой из них осталось примерно одинаковое количество черного содержимого. Это была моя самая главная привычка и самое главное проклятие. Ну, вот не могу я пить из одной кружки! Вот, хоть убейте, не могу! На стене одиноко тикали часы. Их тиканье гулом разносилось по безмолвным серым стенам. Заглянув в холодильник, я простоял с минуту пялясь на пустые полки. Да уж, надо бы попросить кого-нибудь из знакомых оболочников сходить за продуктами. Все равно они целыми днями слоняются туда-сюда бесцельно, а так у них появится какая-никакая, но цель. Цель... а была ли у меня такая «цель»? Ради чего я все это делаю? Ради чего каждый день просыпаюсь? Пью кофе? Проверяю зеркала? Рисую картины? Ради чего...чайник издал протяжный свист, нарушив вековую тишину моей трехкомнатной серой крепости. Я достал с полки очередную серую чашку и, насыпав добрые три ложки рассыпчатого кофе из стеклянной банки, разбавил содержимое чашки кипятком. Комната стала постепенно наполняться ароматом черного, словно само «ничто», кофе. Я сделал пару глотков. Горячая черная жидкость пронеслась цунами по моему горлу и опустилась в одинокую пустоту желудка. Вот теперь день можно считать официально начавшимся. В «мастерской» было тихо, как в морге. В центре серой комнаты стоял мольберт с, уже приготовленным, холстом. Рядом валялись салфетки и несколько бутылок с водой. Я смочил запястье и сел на табуретку возле холста. Я смотрел в глубину его приступной белизны. Такая неправильная. Такая неописуемо навязчивая невинность с минуты на минуту будет положена на алтарь «моего искусства» и будет предана осквернению. Трагедия в одном акте. Неумолимо и бесповоротно. Смотря на этот неправильный белый прямоугольник, я затылком ощущал взгляд...и не один. Десятки красных глаз, выплывающих из картин, уныло облепивших стены «мастерской», уставились на сцену посреди комнаты, ожидая увидеть кульминацию и развязку действа. Что же ждет главного героя пьесы? Сможет ли он уцелеть? Сможет ли избежать той кровавой резни, которую уготовил ему рассказчик? Я, словно дирижер, неслышно прошелся холодными подушечками пальцев по бледной, словно мертвой, коже руки и взял канцелярский нож. Пусть это был и не первый раз, но от мандража все никак не удавалось избавиться. Я сделал первый надрез. Совсем легкий, чтобы рука смогла привыкнуть и перестала дрожать. Пара капелек красной жидкости появилось на краях раны. Не теряя времени даром, я повторил движение еще несколько раз, только уже с нажимом и принялся рисовать. Писать приходилось быстро, аккуратно с особой осторожностью выводя каждую линию. Консистенция подобной «краски» конечно разительно отличалась от масляных, но со временем я смог приспособиться и к ней. Плохому художнику и краски мешают, меня же ограничивало только мое воображение и время. Время... с каждым мазком я становился на секунду ближе к кульминации, с каждой картиной я чувствовал скорое наступление финала моей пьесы. Однако искусство требует жертв и, даже если «мое искусство» потребует в обмен мою жизнь, я с радостью распрощаюсь с ней. Уж лучше я подарю этому миру хотя бы несколько капель багряно-алого цвета, чем продолжу задыхаться в серости его выхлопных газов. Что ж, на сегодня я закончил. Увы, кульминация наступила в этот раз быстрее обычного. Почувствовав знакомый холодок на левом запястье и кончиках пальцев, я выронил кисть и аккуратно сполз на серый пол. Я лежал в центре сцены, окруженный десятками кровавых глаз. Правой рукой, испещренной тысячами белесых порезов, я зажимал окровавленную палитру на левой руке. Черт, в этот раз «краски» оказалось чересчур много. Может быть в следующий раз стоит лезвие заточить еще сильнее? В любом случае, главное, что я закончил. Я это сделал! Лежа на холодном сером полу, окруженный залом из кровавых глаз, я постепенно окунался в туман забвения. Мне нужно как следует отдохнуть, чтобы завтра приступить к новому проявлению «моего искусства». Мне просто необходимо завершить этот акт пьесы, но сделать это нужно не раньше, чем закончится основное действие. Мне нужно больше картин! Мне нужно больше времени! Мне нужно больше краски! Как же хорошо, что я все же заранее налил воды в стакан.