Кофе и зонт

Блять! Опять кофе закончился! Я устало опустился на пол. Холодный кафель пола и не более теплая деревяшка кухонного шкафа обдали меня мерзкой бодростью. Как же так! Ну как же, блять, так! Я же только пару дней назад закупился партией черного яда. Когда он успел закончится? С силой обхватив голову тонкими, бледными руками, я издал звук, отдаленно напоминающий стон с примесью боли и отчаяния. Часы, висящие на стене, отбили четверть второго. Мне потребовалось время, чтобы прийти в себя. Холодная вязкость кафельного покрытия все никак не отпускала. Я словно бы враз обессилел. Словно бы я оказался таким же опустошенным, как и та стеклянная банка с изящно вырисованной надписью «COFFEE», уныло стоящая на деревянной полке. Превозмогая пустоту в мышцах и голове, я оперся локтями о кухонную полку и поднял свою безжизненную массу костей и мяса. Перед глазами плясали шальные искорки, а стена с часами плыла, словно бы я находился внутри той самой прозрачной, бескофейной банки, колыхающейся на волнах бушующего океана отрешенной серости. Три матово-серые стены будто бы стали еще теснее друг к другу. Они сжимали меня. Сжимали мое тело с такой силой, словно бы хотели вытолкнуть мои внутренности. Сдавить ребра до характерного хруста и размазать кишки, желудок, печень и почки по стенам, враз окрасив серую комнату в ярко багровый оттенок. Сделав очередное усилие воли, я подошел к зашторенному окну. Скривившись, словно бы меня заставили, как раньше в школе, выйти к доске и перед насмешливым взором всего класса рассказать очередное ублюдское стихотворение, которое я впопыхах пару раз прочитал перед утренним кофе с бутербродом, я указательным пальцем приоткрыл серое полотно. На бледном лице с явными затемнениями под глазами вмиг отразилась полоска противного дневного света. Перед глазами замаячила белая поволока. Сощурившись, я все же заставил себя не отвести взгляд. На улице было по-обычному серо и грязно. Туман уже успел сойти и его место занял ярко-бледный свет осеннего солнца. По тротуарам туда-сюда то и дело сновали мерзкие люди, завернутые в капюшоны, шарфы и куртки. В такт им по дорогам туда-сюда двигались дымные машины. Теперь понятно, отчего в такое позднее время на улице смок. Экология нынче мало кого волнует. Впрочем, этих серых оболочников вообще мало что волнует. Многих из них даже они сами мало волнуют, что уж говорить об окружающем мире. Я выдавил из себя тяжелый вздох. Как бы не оттягивал, как бы не старался отсрочить неминуемое, рано или поздно оно бы наступило. В очередной раз опустив глаза на свой разбитый телефон и в очередной раз убедившись в отрицательном балансе на карте, я повторно издал свой фирменный стон боли и отчаяния. Помимо того, что я вынужден выйти в реальность, мне еще и контактировать с серыми оболочниками придется! Да уж, боль в правом глазу никогда не предвещала ничего хорошего, но даже для нее это слишком. Сняв привычную домашнюю футболку и штаны, я надел черную толстовку и такого же цвета джинсы с изодранными дырками на коленях и порванными концами обеих штанин. Можно было подумать, что, нося подобную одежду, я старался хоть немного соответствовать нынешним трендам бессмысленной моды, но нет. Правда в том, что несколько месяцев назад мне пришлось лично столкнуться с человеческой жестокостью. Люди не очень хорошо относятся к тем, кто выделяется. В особенности те, кому еще недавно стукнуло, и вероятно полностью отбило всякое чувство единения и здравого смысла, двадцать. А тех, кто не боится показывать свой цвет они ненавидят как-то по-особенному сильно. Думаю, несложно угадать, за что меня избили в тот раз. В тот день я как раз обновил цвет своих волос. Я подумал, что синий, это хороший цвет. Вообще мои волосы регулярно подвергаются цветовым экспериментам, поэтому удивительным является тот факт, что они до сих пор живы. Парадоксально забавно, что я убиваю то, что крашу с целью хоть как-то оживить свое пребывание в безграничной серости бытия. Думаю, было необдуманной ошибкой краситься именно в синий, потому как благодаря высокоразвитым умам моей шараги теперь я не просто «фрик», но еще и «пидор». Приятное разнообразие. Хотя, в том, что тебя избивают почти еженедельно и называют фриканутым пидорасом есть и свои плюсы. Например, можно по пути домой упасть в обморок прямо на лестнице и получить легкое сотрясение мозга, несколько сильных ушибов и перевод на домашнее обучение. А в совокупности с побитой внешностью еще и путевку к психотерапевту. Хоть последним предложением я так ни разу и не воспользовался, с того случая в вузе я больше не появлялся. Пройдя в прихожую, я остановился перед большим зеркалом, завешанным серой, плотной тканью. Не знаю, чем мой избитый, изнеможенный мозг руководствовался, но через мгновение ткань оказалась на полу. Я окинул отражение усталым взглядом. Измученные синие волосы, впалые щеки, бледная кожа с чернильно-синими речками-венами, острые, тонкие плечи, явно проглядывавшие под черной тканью толстовки. Похоже я опять похудел. Да и волосы отросли. Снова. Я сморщился и отвернулся от ненавистного предмета интерьерного убранства квартиры. В следующую секунду маленький кулак с острыми костяшками врезался в серебристую гладь зеркального озера. По его поверхности потянулись швы кривых расколов и мгновение спустя предмет декора взорвался десятками, блестящих холодной серостью, осколков. На могильное серебро упали капельки ценной багряной краски. Я поднес окровавленную часть тела к лицу и уставился на красные пузырьки крови, тут же преобразующиеся в полоски бегущей металлической основы существования любого оболочника. Увиденное завораживало. Я смотрел, как ручейки крови растеклись по мертвой белой почве, избитой собственной ничтожностью и величием. Простояв так с минуту, я вдруг понял, что было бы неплохо перевязать руку. Будет обидно, если единственная часть тела, дарующая мне хоть какую-то отдушину в мире «моего искусства», загноится и перестанет функционировать. Придется от нее избавиться. Я не хирург, а потому придется заплатить за то, чтобы ее мне отрезали. А это дополнительные расходы, которые ну никоим образом не вписываются в мой и без того небольшой бюджет. Я опустил голову вниз и посмотрел на свои ноги, облаченные в желтые резиновые сапоги. Затем перевел взгляд на темноту кухни, где располагался спасительный шкафчик с бинтами. Поразмыслив, я стал аккуратно переступать с носка на носок, неуверенно двигаясь в сторону кухни. Задрав рукав толстовки, обнажив свежие порезы, еще вчера служившие мне пропускным билетом в «мое искусство», а затем и в мир забвения и манящего коматоза, я со знанием дела перебинтовал кисть несколькими слоями белой марлевой ткани с характерным запахом больничных стен. Инстинктивно в голове родилась мысль, сравнивающая спасительную белизну бинта с едкой белизной уличного света. Переборов гнетущие мысли, я вернулся в коридор и накинул желтый плащ с высоким воротником. Облачившись в свои стальные доспехи, я подумал об оружии. Сегодня ожидается очередной приступ плача у туч, а потому было бы неплохо взять с собой зонтик. Отдав предпочтение желтоглазому спутнику, нежели чернокрылому с изящной ручкой в виде головы ворона, я встал перед входной дверью. Такая тонкая, неспособная защитить ни от грабителей, ни от надоедливых соседей с явной манией громко разговаривать и часто совершать перестановку, но в то же время такая невыносимо тяжелая. Взявшись за ручку, я вдруг ощутил непреодолимую тяжесть, отбойной волной навалившуюся на все мое тело и захлестнувшую все мое естество с головой. С гулким скрипом дверь поддалась. С не менее гулким вздохом сожаления я вышел из спасительной крепости прямиком навстречу неминуемой смерти в острых клыках серости дневного города. Улица встретила меня с распростертыми объятиями, обдав волной противно-токсичного воздуха, проезжающей мимо, маршрутки. Неприятно. Я закашлялся и поглубже спрятался за желты стены воротника. Радовало лишь одно, сегодня, на удивление, было очень малолюдно. Не считая тех людей, что я видел из окна, по дорожкам расхаживали еще две парочки и маленькая группка раздражающих подростков. Приятно. Но, даже несмотря на такое бесспорно малое количество глаз, я раскрыл над головой спасительный зонт и быстрым шагом двинулся вдоль черного забора городского лиственного морга. «Пятерочка» - конечная цель моей вылазки, располагалась буквально в десяти минутах ходьбы. Надо было лишь пройти по дорожке вдоль обветшалого, забрызганного тысячами трупов пожухлой листвы, парка, а затем перейти через пастбище дымных автомобилей, именуемое шоссе. Разумеется, большинство людей предпочло бы пройтись по парку, насладиться красотой кладбища мертвых листьев и изяществом, впавших в долгую ежегодную кому, деревьев. Оболочники любят подобное. Они любят остановиться у красивого, пересохшего фонтана, сделать пару-другую селфи на фоне заросшего озера с утками, посидеть на скамейке, став в одно мгновение жертвой требовательных и наглых сизых голубей. Не спорю, иногда и мне приятно остановиться и просто «позалипать» в одну точку. Полностью отключить свою голову от внешних проблем. Поставить мысли на автопилот и позволить им самим распоряжаться своим полетом. Мне тоже нравится наблюдать за движением воздуха. Улавливать малейшие изменения настроения птиц. Наблюдать за тем, как капельки росы отстукивают приятный и умиротворенный мотив. Но все это враз теряет всяческий смысл, когда на горизонте появляются они. Люди. Люди, они же оболочники, умудряются своим едким, хищным взором испортить все, а главное – вызвать самое пренеприятнейшее погодное явление. Глазной дождь. Звучит нелепо, но только для тех, кто никогда с ним не сталкивался. Кто никогда не чувствовал на себе взор миллиардов вырванных глаз, градом срывающихся из темноты небес, заглядывающих прямо в душу, словно бы проводя рентген моих мыслей, надеясь найти что-то, что можно было бы обсмеять. Найти что-то такое, что обычно заставляет тебя ненавидеть собственное существо настолько сильно, что хоть вой, хоть режься – ничего не поможет. Именно поэтому я избегаю социума. Оставляя предпочтение печальному одиночеству личности, порой я сам себе напоминаю тот мертвый лист, который предпочел смерть жизни среди себе подобных. Чугунный забор парка вскоре сменился дребезжанием и вонью яркоглазых тварей на четырех колесах, гоняющиеся друг за другом, словно бы гончие, преследующие зайца. Простояв тринадцать секунд, я двинулся по монохромию пешеходного перехода, переставляя ноги в такт движениям зеленого инопришеленца, навеки застрявшего в карцере трехглазого светофора. И вот, я у цели. Передо мной гордо и величественно возвышалась огромная красная вывеска гласящая «Пятерочка». Простояв пару секунд у входа, я все же решил сложить зонтик, дабы не привлекать к себе еще большего насмешливого внимания, и зашел внутрь. Спустя почти двадцать минут я, наконец, оказался на свободе. Сука, так вот куда вы все запрятались! Простояв почти в километровой очереди у кассы, держа в руках спасительные три пакета ароматного средства убийства моей сердечно-сосудистой системы, я буквально пытался не умереть. Оболочники обступили меня своей стаей падальщиков, принюхиваясь и брызжа фосфоресцирующей ядовито-зеленой слюной осуждения и надменной усмешки. Стоя у кассы, я даже не заметил стандартного вопроса продавщицы из разряда «Вам пакет нужен?». Все мое внимание было сконцентрировано к тому существу, что стояло за моей спиной. Огромная серая масса, полностью состоящая из пустоты, ненависти и голода. Я шеей чувствовал, как его вязкая слюна капает мне на плечи. Прожигает насквозь желтый плащ и медленно стекает по позвоночнику, продолжая разъедать кожу и мясо, постепенно добираясь до костей. Еще бы чуть-чуть и мне бы точно пришел конец. Благо кассирша, осознав, что я не намерен с ней вести диалог, оперативно пробила мой недельный запас кофе и выдала чек. Отстрадав свой Тулон, я пулей вылетел в серость города, одной рукой прижимая к груди трофейные три пакета черных наркотиков, а другой быстро раскрывая зонт. И вовремя. Чуть только я выбежал из пасти «Пятерочки», с неба обрушился самый настоящий град. Но, увы, это был не лед. Тысячи, миллионы, миллиарды глаз всевозможных цветов, но с одной целью падали на землю, превращая улицы серого города в глазной океан. Попадая в мой зонтик, они каждый раз издавали противный чмокающий звук, торопливо скатывались по желтым крыльям и падали на землю, не переставая смотреть на меня. Они все смотрели на меня! Смотрели и смеялись! В груди все сжалось. Сердце бешено колотилось, а дыхание стало таким частым, что воздух просто не успевал доходить до легких. Зрачки сузились от испуга, а к уголку глаза начали подступать слезы. Ноги сами перешли на бег. Я бежал, не помня себя от страха, лишь крепче прижимая к груди пакеты. А они все продолжали смотреть и насмехаться. Глаза барабанили по зонту – единственному моему укрытию. В голове пронеслась мысль, а что будет, если зонтик не выдержит их натиска? Мотнув головой, я старался отогнать ужасающий вопрос. Мне даже не хотелось думать о том, что может произойти, если глаза порвут желтую ткань. Звуки набата тем временем становились с каждой минутой сильнее. Смех все приближался и приближался. Найдя в себе силы посмотреть вперед, я понял, что перебежал автомобильное пастбище на красный и уже находился в двух минутах от спасительного подъезда. Я уже поднимался по ступеням, когда хохот окружил меня. Единственное, чего я боялся в тот момент, что те, кто издавали этот неистовый смех, выбьют железную дверь подъезда и ворвутся внутрь. Но стоило мне развернуться, я увидел лишь намертво захлопнувшуюся дверь и краем уха уловил удаляющийся звук ненавистного смеха. Они ушли. Устало взбираясь по лестнице на третий этаж, я мельком осмотрел свою броню. Переживший глазной дождь, зонтик хоть и выглядел потрепанным, но был цел и невредим. Плащ тоже был в норме, едкая слюна оболочника не успела прожечь его. Надо будет, как доберусь до квартиры и сварю живительный черный яд, как следует простирать его в стиралке. Успешно поднявшись по лестнице, которая моему, совершенно неподготовленному к подобным физическим нагрузкам, телу показалась нескончаемой, я достал ключи. Провернув их на два оборота, я приоткрыл тонкую серую дверь, которая, за время моей продолжительной отлучки, нисколько не потеряла в весе. Осколки, разбитого мною зеркала все также поблескивали на полу в свете подъездного солнца. На нескольких из них все еще багрянцем сверкали капельки крови. Серая квартира устало вздохнула, обдав меня порцией холодного воздуха. Казалось, она все это время томилась здесь, закованная в невидимые кандалы, душащие ее стальными цепями и оковами. Зайдя в чертоги серого храма «моего искусства», первым делом я вернул на место свое оружие. Желтый зонт отслужил мне верой и правдой и теперь имеет полное право вернуться к своим собратьям, сонно притаившемся в изящной серой подставке из IKEA. Поставив пакеты с кофе на тумбочку у входа, случайно задев фотографию так, что она упала картинкой вниз на темную поверхность деревяшки. Отнеся свои желтые доспехи в уборную, поставив резиновые сапоги на дно светло-серой ванны, а плащ закинув в стирку, я вышел из комнаты и посмотрел на упавшее воспоминание. В голове медленно стал вырисовываться образ, изображенный на фото. С минуту подумав, я решил, что так будет куда лучше и, прижав к черной толстовке пакеты с не менее темным содержимым пошагал на кухню. Уже через несколько минут серая квартира озарилась ярким ароматом кофейных зерен, враз разогнав тревогу погони и преследования. Дыхание пришло в норму, а сердце вновь стало отбивать привычные ритмы. Взяв в руки большую и теплую серую кружку, переполненную блаженным ароматом черного океана забвения, я уселся на пол, вновь, как и днем, откинувшись плечами на холодную деревяшку кухонной тумбочки. По телу поползла знакомая дрожь. Костяшки, перебинтованные алой марлевой тканью, призывно заныли. Освободив их от пут, я взглянул на руку. Слегка засохшие кровоподтеки вновь начали кровоточить. Они манили. Звали меня открыть дверь «мастерской». Призывали начать новую картину. Сделав очередной большой глоток обжигающе-черной жидкости, я плавно поднялся на ноги. Живительный аромат прошел через нос и заполонил мозг, вырисовывая в голове сюжет новой пьесы, а горячая масса яда прокралась по горлу, наполняя тело силой и уверенностью. Кто бы знал, что толчком к моему пробуждению будет уничтожение того, что пожирает меня всю мою сознательную и бессознательную жизнь. Отставив в сторону недопитый кофе, я направился прямиком в «мастерскую». Какая-то ниточка во мне натянулась, стоило мне вновь пройти мимо фотографии. Она будто бы заманивала меня в ловушку, отдавая призывные импульсы, струившиеся в пустоту грудной клетки. Вдруг в глубине той самой пустоты что-то как будто бы разорвалось, заставив меня оторвать взгляд от низвержения в самые пучины пустоты того образа, скрывающегося за упавшей фотографией. Голос в голове прозвучал металлом, возвращая меня обратно в мир иной. Мир, в котором нет дождя из глаз и нет насмешливого гогота незримых теней. Мир, заключенный в четырех стенах моей «мастерской». Мир, созданный невидимым постановщиком. Мир, в котором главный герой должен вновь появиться на сцене, освещенной сотнями кровавых глаз. Мир, в котором воздух пахнет кофе, а сквозь белоснежные берега льются кроваво-багряные реки.