Глава 1.

Из всего ошеломляющего многообразия компьютерных игр Джокер неизменно отдавал предпочтение одному жанру — истреблению зомби. Его завораживали эти виртуальные погони: стремительный бег сквозь сумрачные леса, нервные прятки в полуразрушенных заброшенных зданиях, хладнокровные удары, срубающие головы тварям, которые жаждали превратить тебя в себе подобных. В игре всё было чётко и понятно: есть враг, есть оружие, есть цель. А ещё — спасительное «продолжить», мерцающее на экране после гибели персонажа. Сейчас же, застыв у окна пятого этажа и бездумно глядя на погрузившийся в ночь Санкт‑Петербург, он с горечью думал о том, как хорошо было бы, если бы весь этот кошмар так и оставался по ту сторону монитора. Любить игру — вовсе не значит жаждать воплощения её сюжета в реальности. А реальность, окружавшая Сашу, казалась куда более пугающей и смертельно опасной, чем любые испытания, выпадавшие на долю игровых персонажей. Тем более что у них всегда был шанс воскреснуть — достаточно было лишь нажать кнопку и начать миссию заново. У Джокера такой роскоши не было. Он не был персонажем компьютерной игры, наделённым бесконечными жизнями, или главным героем фильма, у которого обязательно будет иммунитет к заразе. Его шансы на выживание сводились к мизерному минимуму, который отчего‑то воспринимался как роскошный максимум: прожил ещё одну неделю — уже победа. Каждый рассвет становился не просто сменой времени суток, а молчаливым подтверждением того, что ему снова удалось обмануть судьбу. Тишину разорвал едва слышный скрип двери. В щель просунулась голова Лёни — насторожённая, будто он боялся потревожить не только тишину, но и саму атмосферу опасной ночи. — Саш, — шёпотом позвал он, и голос дрогнул, словно от внутреннего напряжения. Джокер обернулся лишь на долю секунды — достаточно, чтобы убедиться, что ему не послышалось, — и тут же вновь устремил взгляд во двор, где тени между домами казались слишком живыми, хоть таковыми и не являлись. — Заходи. Только свет не включай, — бросил он, не оборачиваясь. В этом напоминании давно не было практической необходимости: они уже месяц балансировали на грани выживания в этом новом, безжалостном мире и на собственной шкуре выучили простую, но жизненно важную истину — в ночи должна светить только луна. Любой искусственный свет мог стать маяком для тех, кому лучше не попадаться на глаза. И всё же слова срывались с губ Саши по привычке. Возможно, в этом и заключалась их истинная ценность: не просто напомнить, а закрепить действие в автоматизме, чтобы в момент усталости или растерянности рефлекс не дал сбой. Чтобы ни одна неосторожная секунда не накликала на них беду. — Да. — Лёня коротко кивнул. Дверь скрипнула чуть громче, чем в прошлый раз, — старый механизм давно нуждался в смазке, но сейчас о таком даже не думалось, — и закрылась с коротким, сухим щелчком, от которого по спине пробежал холодок. Звук получился слишком отчётливым и резким в напряжённой тишине, и оба невольно замерли на миг, прислушиваясь: не отозвалось ли где‑нибудь в глубине тёмных улиц эхо, не привлекло ли внимание тех, кто бродит в ночи. Уверенности в том, что внизу их не услышат, запрещено было даже появляться. Лёня медленно подошёл ближе и встал напротив Джокера. Он тоже устремил взгляд в окно, осторожно отодвинув край занавески указательным пальцем — так, чтобы не выдать их присутствия, но разглядеть то, что творилось внизу. Ткань была пыльной, местами потрёпанной, и на подушечке пальца остался едва заметный серый след. По дорогам бездумно и бессмысленно бродили они — те, кто ещё недавно жил обычной жизнью, наслаждался тёплым, щедрым летом, смеялся, строил планы, забывал зонты, потому что небо обещало солнце. Теперь же лето, некогда такое яркое и беспечное, омрачилось в одночасье, превратившись в начало хаоса. Всего несколько ничтожных дней — и привычный мир рухнул, как карточный домик. Сотни жизней были забраны стремительно и безжалостно, а список мертвецов рос с каждым часом, становясь бесконечным, как сама тьма, окутавшая город. Джокер всматривался в эту странную, пугающую процессию, скользя взглядом по знакомым дорожкам, по детской площадке внизу, где ещё сохранились яркие пятна краски на качелях и горке — он уже давно продал эту квартиру, подаренную Вороном на восемнадцатилетие, но по иронии судьбы именно она и стала для них неожиданным пристанищем. Его взгляд цеплялся за мёртвые лица, искажённые странной, неестественной пустотой, и внутри, вопреки всему, теплилась надежда — слабая, почти призрачная, но всё же ощутимая. Саша надеялся, что среди этих блуждающих фигур не увидит никого знакомого. Ни друзей, ни просто знакомых, ни даже врагов. Никого из тех, с кем когда‑то здоровался и обсуждал дела, препирался и разбивал кулаки. Тех, кого считал самыми близкими. Потому что узнать — значило бы окончательно принять реальность. А пока он не узнаёт, пока глаза не цепляются за знакомое лицо, оставалась крошечная, иллюзорная возможность верить: может, они успели спастись. Может, они где‑то там, в безопасности. — Как думаешь, кто‑нибудь из наших?.. — неуверенно произнёс Лёня, запнувшись на полуслове и не до конца озвучив мысль. В его голосе звучала мучительная нерешительность — будто он боялся не только услышать ответ, но и облечь в слова тот кошмарный вопрос, что терзал его изнутри. Кто‑нибудь выжил? Кто‑нибудь погиб? Он не знал, какой из ответов страшнее: знать, что друзья и близкие теперь бродят там, внизу, лишённые разума и души, или смириться с тем, что их больше нет — совсем, окончательно. — Кто‑нибудь, — отстранённо пробормотал Саша, по‑прежнему не отводя взгляда от вида за окном. Взгляд скользил по искажённым лицам, по неуклюжим, рваным движениям, но сознание упорно отказывалось называть их «зомби». Ему не хотелось думать о них так — и тем более не хотелось становиться частью чьей‑то жестокой игры. Игры, где люди — всего лишь пешки, а кто‑то невидимый, возомнивший себя богом, наблюдает за их агонией с холодным любопытством. Кто‑то, кто запустил этот кошмар, словно нажал кнопку «старт» в симуляции апокалипсиса, и теперь ждёт, сколько продержится город, прежде чем окончательно падёт во тьму. Саша стиснул пальцы в кулаки так, что костяшки побелели. В груди клокотала ярость — не столько на тех, что бродили внизу, сколько на того, кто всё это начал. На того, кто решил, будто имеет право играть с человеческими судьбами, превращая жизнь в бесконечную гонку на выживание. И хуже всего было осознавать, что они уже втянуты в эту игру, даже если отказываются признавать её правила. Лёня молча наблюдал за братом, замечая, как напряжена его спина, как плотно сжаты губы. Он понимал эти чувства — сам боролся с той же внутренней бурей. Но сейчас важнее было не дать отчаянию взять верх. — Может… может, кто‑то успел уйти? — тихо предположил он, скорее для себя, чем для Саши. — Уехать, спрятаться… где‑нибудь далеко от города… Джокер наконец оторвал взгляд от окна и коротко взглянул на Лёню. В его глазах читалась усталость — глубокая, всепоглощающая, — но не безысходность. — Может, — согласился он едва слышно. — Но пока мы не узнаем наверняка… лучше слишком сильно не надеяться. Глубоко вздохнув, он снова вспомнил тот день, когда привычный мир треснул по швам и рухнул. Ему нужно было забрать Ворона из больницы — тот в очередной раз перенапрягся, доведя себя до изнеможения в бесконечной гонке за влияние с самим собой. «Просто переутомился, ничего страшного», — отмахивался Вениамин, но его бледность и прерывистое дыхание говорили об обратном. В итоге — обморок прямо в кабинете, скорая, несколько дней в палате под присмотром врачей. Для человека уже преклонного возраста такое, увы, не было редкостью. Саша, вместе с Лёней и Василисой, договорились подъехать к двенадцати — как раз к моменту, когда Ворону успеют оформить выписку. Утро выдалось ясным: солнце пробивалось сквозь листву, воздух пах свежестью после недавнего дождя, и ничто, казалось, не предвещало беды. Они даже успели пошутить по дороге — мол, Ворон наверняка начнёт возмущаться, что его «держат взаперти», и потребует немедленно вернуться к работе, так что кому-то придётся взять на себя роль надзирателя. Но всё пошло не по плану. Телефон зазвонил, когда они были уже в паре километров от больницы. Саша достал его — и в ту же секунду по спине пробежал ледяной озноб: голос Ворона, обычно твёрдый, звучал хрипло, надломленно, а сквозь слова прорывался удушливый кашель. — Не смейте тут появляться, — выговорил он с трудом, будто каждое слово давалось ценой невероятных усилий. — Даже не… Фраза оборвалась на полуслове. В динамике затрещало, потом раздались короткие гудки. А в следующий миг город взорвался сиренами, требующими пройти в укрытие. Джокер бросил телефон рядом с собой на сиденье и рванул вперёд, выворачивая руль. В последний момент он успел ускользнуть от удара — справа на полном ходу неслась легковушка, её водитель явно потерял контроль: машина виляла из стороны в сторону, едва не цепляя другие авто. Они въехали на ближайшую подземную парковку и окунулись в настоящий хаос. Несколько машин врезались друг в друга, их смятые капоты дымились, стёкла рассыпались сверкающими осколками по бетонному полу. Люди метались между рядами, кричали, толкались, кто‑то звал на помощь, кто‑то пытался дозвониться до родных. Воздух пропитался запахом жжёной резины и страха — густым и осязаемым, как туман. Всё происходило настолько быстро, что Саша ничего не мог понять. Мозг отказывался складывать разрозненные кадры в единую картину: вот женщина с ребёнком на руках бежит к выходу, вот мужчина пытается завести заглохшую машину, вот пара подростков застыла у стены, глядя перед собой пустыми глазами. — Спокойно! — прикрикнул он на Лёню и Василису, которые начали разводить панику, переговариваясь наперебой, хватаясь за ручки дверей, оглядываясь по сторонам так, будто ждали, что из темноты вот‑вот выскочит неведомая угроза. — Сидите на месте. Не выходите. Он в очередной раз попытался дозвониться до Ворона — и снова в трубке раздались лишь холодные, равнодушные гудки. Раз за разом он набирал номер, слушал эту монотонную мелодию и с всё отчётливее осознавал: ответа не будет. Тогда он решил позвонить Шраму. Тот взял пару выходных и собирался отправиться к родственникам в область — подальше от городской суеты и дел. Пальцы чуть дрогнули, когда Саша нажимал на кнопку вызова, но уже через пару гудков в динамике раздался знакомый голос Витали: — Да, Сань? Что-то случилось? Джокер даже не заметил, как с облегчением выдохнул, услышав спокойный, чуть расслабленный тон друга. В этом голосе не было ни тени тревоги — словно мир вокруг по‑прежнему оставался прежним, а хаос, накрывший город, его не коснулся. Саша на мгновение замер, пытаясь осознать: Виталя действительно не в курсе происходящего или просто мастерски скрывает волнение? Всё ведь случилось меньше получаса назад — вполне возможно, новости ещё не успели до него добраться. — Твой отпуск продляется, — ответил Саша, тщательно контролируя интонацию. Он старался говорить ровно, чтобы Шрам не догадался, что творится что‑то серьёзное, и не сорвался обратно в Питер. — В город пока не возвращайся. Я сообщу, когда можно будет. В этих словах для них обоих крылся привычный код: «дело пахнет жареным». Так они договаривались ещё давно — на случай, если ситуация потребует осторожности. Виталя, скорее всего, решит, что речь идёт о какой‑то опасной сделке или слежке со стороны ментов. И это было лучше, чем знать правду — о всеобщей тревоге и панике, которая, словно волна, накрывала улицы, о том, что привычный порядок рушится прямо сейчас. Пусть он остаётся в неведении — хотя бы до тех пор, пока Саша сам не разберётся, что происходит. Закончив разговор, Джокер нервно постучал пальцами по рулю — раз, два, три, — словно отсчитывая секунды до следующего шага. Движения были отрывистыми, почти судорожными. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Пальцы скользнули по дисплею — он открыл приложение «Новости Санкт‑Петербурга». Ладони вспотели, сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Но он заставлял себя читать — быстро, жадно, хватая обрывки фраз, заголовки, короткие сообщения очевидцев. Каждая строчка могла оказаться ключом, каждая деталь — частью общей картины. Он вглядывался в текст, перескакивал с одной новости на другую, пытался сложить разрозненные фрагменты в единое целое, понять масштаб происходящего и найти хоть какой‑то намёк на выход. В постах кричали об авариях, сиренах, панике на улицах. Кто‑то даже заикнулся об эвакуации, но без подробностей — только панические домыслы и просьбы «сообщить, если кто‑то знает, что происходит». Хмурясь, Саша обновил ленту. Экран моргнул, и в глаза бросился пост минутной давности: «В Охтинской районной больнице произошла вспышка эпидемии. Врачи не дают подробных ответов, но стало известно, что произошло массовое отравление химическими веществами, спровоцировавшее приступы галлюцинаций и агрессии со стороны людей, подвергшихся отравлению. В больнице объявлен карантин, но имеются сведения, что несколько человек, находившихся в больнице в момент распространения химических веществ, оказались за пределами здания до появления подробностей. По всему городу объявлена тревога, просьба не выходить на улицы». Текст плясал перед глазами — буквы то сливались в сплошную чёрную полосу, то разбегались в стороны, отказываясь складываться в осмысленные фразы. Саша перечитал сообщение ещё раз, потом ещё — медленно, по слогам, будто надеялся, что оно вдруг изменится, окажется чьей‑то злой шуткой, фейком, ошибкой. Но нет. Каждое слово стояло на своём месте, взрывное и непреклонное. — Чё за дичь… — пробормотал он, чувствуя, как внутри всё холодеет. Слова обожгли сознание, вонзились в мозг раскалёнными иглами. Охтинская больница. Та самая, где лежал Ворон. — Вы не спите? — произнесла Василиса, бесшумно входя в комнату и вырывая Джокера из вязких воспоминаний о начале конца. Её голос прозвучал тихо, но отчётливо — как одиночный удар колокола в ночи. Он медленно отвернулся от окна, где до этого следил за медленным танцем теней на асфальте, и посмотрел на неё. В тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, её лицо казалось бледным пятном — хрупким, измученным, с тёмными кругами под глазами, которые выдавали бессонные ночи. Василисе оказалось тяжелее всего: невозможность связаться с любимым мужчиной, безрезультатные попытки дозвониться до родителей. Джокер ничего не говорил. Просто был рядом в знак поддержки и опоры, пока Лёня стоял напротив с блистером успокоительного наготове — единственного, что спасало Василису от истерик и желания выйти в окно. Даже спустя столько времени она не отпускала надежду встретиться с Вениамином или родителями, как и Лёня. Саша же… Саша был реалистом и смог принять, что звонки Ворону, не получившие ответа, могли означать лишь одно — конец. Ведь он находился в эпицентре, выбраться из которого оказалось невозможно. — Следим на всякий случай, — ответил Джокер, стараясь, чтобы голос звучал ровно, буднично, будто в этом не было ничего особенного — стоять у окна в три часа ночи, вслушиваясь в каждый шорох за стеной. — Ты спи, времени до утра ещё полно. Василиса покачала головой, нервно теребя край наброшенного на плечи пледа — жест, который она повторяла всякий раз, когда пыталась унять внутреннюю дрожь. — Не могу, — прошептала она, опустив взгляд. — Кошмары… Не стала уточнять, какие именно: и так было ясно. В их новом мире кошмары были у всех — одни приходили во сне, другие ждали за дверью. Василиса вздрагивала от каждого резкого звука, просыпалась в холодном поту, сжимая кулаки так, что ногти оставляли полукруглые вмятины на ладонях. Ей снились бегущие фигуры в темноте, протянутые к ней руки, голоса, зовущие по имени — и каждый раз она просыпалась с криком, задыхаясь и не сразу понимая, где реальность, а где сон. Джокер молча кивнул, понимая больше, чем мог выразить словами. Он знал, каково это — когда даже во сне нет покоя, когда мозг, измученный постоянным напряжением, продолжает проигрывать худшие сценарии, рисуя картины, от которых кровь стынет в жилах. — Ложись, — сказал он мягче, чем собирался, и бросил короткий взгляд на молчавшего Лёню. — Ты тоже ложись. Я пока постою. Если что — разбужу. Василиса заколебалась, будто хотела возразить, но вместо этого лишь кивнула и, завернувшись в потрёпанный плед, опустилась на диван в углу. Она лежала, свернувшись калачиком, с закрытыми глазами, но Джокер знал — она не уснёт сразу. Будет лежать, прислушиваясь к шагам, к собственному неровному дыханию, к хрипам мертвецов на улице. А он снова повернулся к окну, но теперь его взгляд был рассеянным. Перед глазами всё ещё стояло лицо Василисы — испуганное, измождённое, — и он вдруг осознал, как хрупко всё, что у них осталось. Не только стены этого убежища и скудные запасы еды и воды, но и их собственные нервы и способность держаться, не сорвавшись в пропасть отчаяния. И в этой тишине он дал себе обещание: сколько бы ни длилась эта ночь, он простоит до рассвета. Даже если кошмары придут и к нему. А утром станет легче.