Глава 2.

Когда солнце поднялось высоко над горизонтом, заливая город золотистыми лучами, которые несли с собой каплю надежды, Саша почувствовал, как тяжелеют веки. Глаза слипались, будто кто‑то невидимый аккуратно подсыпал в них песок. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть навалившуюся усталость, и на мгновение замер у окна, вглядываясь в пустынные улицы. Привычка спать по несколько часов в сутки когда‑то казалась преимуществом — она выручала в самых сложных ситуациях, позволяя оставаться на ногах дольше других. Но сейчас Джокер отчётливо понимал: ресурсы организма не бесконечны. Рано или поздно усталость возьмёт своё, и тогда даже малейшая ошибка может стоить слишком дорого. Он подавил очередной зевок, шумно выдохнул и, отойдя от окна, осторожно присел на край дивана. Рядом, свернувшись калачиком, спала Василиса. Днём, пока в небе висело солнце, мир словно делал глубокий вдох и ненадолго замирал в хрупком равновесии. Можно было двигаться, планировать, принимать решения — пусть осторожно, с оглядкой, но всё же жить. По улицам не бродили мертвецы, не преследовали, не скалились в жуткой пародии на улыбку. Дневной свет будто сковывал их, лишал той пугающей энергии, что пробуждала в них звериную ярость. Но Саша слишком хорошо знал: эта передышка — лишь иллюзия. За месяц, проведённый в новом, искажённом мире, он лишь дважды стал свидетелем настоящего кошмара. Оба раза толпа безжизненных существ вдруг срывалась с места и неслась за одиноким человеком с невероятной скоростью — так, словно в этот миг к ним возвращалась частица прежней жизни, подпитываемая каким‑то чудовищным зарядом адреналина. Они двигались не как мертвецы, а как хищники, почуявшие добычу: слаженно, целеустремлённо, безжалостно. Глядя на это, Джокер ловил себя на мысли, что его хваленое бесстрашие и хладнокровие, которые раньше казались нерушимой бронёй, теперь дают трещину. Едва заметную на первый взгляд, но оттого не менее опасную. Внутри нарастало странное чувство — не страх, нет, а скорее леденящее осознание: он тоже уязвим.Даже его выдержка имеет предел, и однажды, в самый неподходящий момент, она может подвести. Он снова посмотрел на Василису, на её лицо, и заставил себя выпрямиться. Нельзя поддаваться усталости. Нельзя позволять сомнениям взять верх. Сейчас он нужен ей сильнее, чем когда‑либо. Со стороны кухни что‑то загремело — будто кто‑то уронил целую стопку жестяных банок, а следом раздался приглушённый мат. Саша медленно повернул голову к двери, вслушиваясь. Василиса проснулась — подскочила на диване, выпрямившись, и широко распахнула глаза. В них на мгновение мелькнул тот самый первобытный страх, который стал их постоянным спутником. Она инстинктивно подтянула колени к груди и обхватила их руками, будто пытаясь стать меньше и незаметнее. — Всё нормально, — негромко, но уверенно пробормотал Джокер, стараясь, чтобы голос звучал максимально спокойно. — Похоже, Лёня пытается консервы открыть. — Он замолчал ненадолго, задумчиво глядя в сторону кухни, а затем продолжил чуть твёрже: — Надо до магазина добраться. Посмотреть, что там осталось. Запасы на исходе. Василиса слегка расслабилась, но взгляд её всё ещё был настороженным. Она кивнула, но промолчала — только нервно поправила прядь волос, упавшую на лицо. Первое время, когда только начался их путь выживания, от одной лишь мысли о том, что Саша отойдёт от неё дальше, чем на сотню метров, у Василисы почти начиналась истерика. Он хорошо помнил эти дни: её дрожащие руки, прерывистое дыхание, попытки схватить его за рукав, когда он собирался выйти за пределы их временного убежища. Тогда она ещё не научилась скрывать страх — он прорывался наружу в каждом движении и взгляде. Впрочем, он и сам опасался оставлять её в одиночестве. Не из‑за недоверия — совсем нет. Просто знал, насколько ей тяжело, и какие мысли роятся в голове. И это стало единственной причиной, по которой присутствие Лёни поблизости Джокера даже радовало. Брат, пусть и не всегда надёжный, всё же был опорой. Если что, он не даст Василисе натворить глупостей — остановит, успокоит, поможет собраться с мыслями. А в мире, где каждый шаг мог оказаться последним, такая поддержка значила очень много. — Отдыхай, — сказал он Василисе, поднимаясь. — Я пока с Лёней переговорю. Она снова кивнула, на этот раз чуть увереннее, и слегка улыбнулась — слабо, едва заметно, но всё же. В этой улыбке читалась не просто благодарность, а робкая надежда: будто она наконец поверила, что всё может наладиться, хоть немного, хоть ненадолго. Взгляд её на мгновение потеплел, и в нём промелькнуло что‑то очень личное — то, что они оба пока не решались облечь в слова. С лёгкой ухмылкой Саша качнул головой, стараясь не выдать, как эта улыбка на него подействовала. Внутри что‑то дрогнуло — то ли от усталости, то ли от непривычного ощущения тепла посреди всего этого хаоса. Он на секунду задержал взгляд на Василисе: её растрепанные волосы, следы сна на лице, но при этом — упрямая линия подбородка, будто напоминание, что она не сломалась, держится. «Держится», — мысленно отметил он и, тряхнув головой, чтобы отогнать лишние мысли, направился к двери. На кухне Лёня действительно пытался разобраться с консервами. Он стоял у стола, склонившись над выстроенными в ряд банками, и хмуро изучал этикетки, будто решал какую‑то сложную головоломку. Утренний свет из окна падал на его взлохмаченные волосы и отбрасывал тени на сосредоточенное лицо. Лёня перебирал банки, осторожно поворачивая их, чтобы прочесть надписи: тушёнка с гречкой, курица с рисом, овощное рагу. Каждая банка была на счету — они давно перестали воспринимать еду просто как питание. Теперь это были ресурсы, стратегический запас, мера безопасности на день, два, может, три. Он постучал пальцем по одной из банок, задумчиво хмыкнул и отодвинул её в сторону. Потом потянулся к другой, но тут же передумал и вернулся к первой. Было видно, что выбор даётся ему нелегко — не из‑за вкуса, а из‑за расчёта: сколько осталось, сколько можно потратить, что оставить на потом. Среди банок притаился и лосось в томатном соусе — чуть более выпуклый, с яркой этикеткой, почти праздничной на фоне остальных. Эта банка стояла чуть в стороне, как напоминание о прежней жизни, когда подобные деликатесы можно было купить в любом супермаркете без раздумий. Никто за всё это время так и не решился её открыть. Она стала своего рода талисманом — символом «лучшего дня», который обязательно наступит, когда всё это закончится. — Ну, что тут у нас? — негромко спросил Саша, остановившись в дверном проёме. Лёня вздрогнул от неожиданности, обернулся и криво усмехнулся, при этом машинально прикрыв собой выстроенные на столе банки, будто кто‑то мог у него их отобрать. — А, это ты… — выдохнул он с явным облегчением. — Да вот, думаю, чем сегодня грех искупить перед организмом. Тушёнка — надёжно, конечно, но от неё тошнит уже, честно говоря. Курица — вариант, но лучше оставить на завтра, наверное. Вдруг хуже станет с припасами. Рагу… Рагу — вообще лотерея. Никогда не угадаешь, что внутри: овощи или какая‑то стрёмная субстанция, которую даже крысы стороной обходят. Саша подошёл ближе, окинул взглядом банки и тихо добавил, чуть понизив голос: — Главное, чтобы лотерея не оказалась с сюрпризом. Оба невесело усмехнулись, понимая, что любая еда может стать таким «сюрпризом» — просроченной, испорченной или просто последней. В тишине кухни этот смех прозвучал особенно горько: они оба знали, что выбор невелик, а шансы наткнуться на что‑то съедобное с каждым днём уменьшаются. Джокер постучал пальцами по столу, задержав взгляд на банке с лососем — той самой, что стояла чуть в стороне, как символ лучших времён. Он вздохнул и поднял глаза на Лёню: — Присмотри пока за ней, — сказал он, имея в виду Василису. — Я до ближайшего магаза метнусь. Может, там ещё не всё растащили. В отличие от Василисы, Лёня на идею Саши отреагировал более бурно. Он резко выпрямился, брови сошлись на переносице, а в глазах вспыхнула тревога. — Как ты один пойдёшь? — воскликнул он чуть громче, чем следовало. — А если там эти сидят? Если Джокер не давал никакого названия тем, кого в кино окрестили бы «зомби», то Лёня называл их просто «эти». Уничижительно отчасти, будто отказывая им даже в статусе угрозы — просто какие‑то «эти», мешающие жить. Но за этой бравадой Саша отчётливо видел страх: Лёня боялся не только за себя, а за них всех. Джокер слегка наклонил голову, посмотрел на брата твёрдо, но без раздражения. — Если я их увижу — заходить не буду, — спокойно ответил он. — Осмотрюсь издалека, проверю подходы. Если что — сразу назад. Попробую ещё что‑нибудь найти: может, какой склад магазинный, или что-то подобное. В любом случае, нам этого, — он указал на шеренгу банок с консервами, — надолго не хватит. Сегодня‑завтра кончится, и что тогда? Сидеть и ждать, пока голод сделает нас такими же… «этими»? Лёня на минуту замолчал, сжал и разжал кулаки, будто взвешивая все «за» и «против». Он хотел возразить ещё что‑то, но увидел в глазах Саши решимость, которая не поддаётся уговорам. Джокера вообще сложно было переубедить, когда он не предлагал, а предупреждал, просто ставя перед фактом. Наконец, Лёня шумно выдохнул и кивнул. — Ладно. Только будь осторожен, хорошо? И если что — сразу назад. Мы тут будем ждать. Саша хлопнул его по плечу — коротко, по‑братски. — Всё будет нормально, — сказал немного мягче. — Я быстро. Он бросил последний взгляд на банки с консервами, на дверь, ведущую в коридор — в соседней комнате сидела Василиса, вздрагивающая от каждого шороха, — и направился к выходу, чувствуя на себе тревожный взгляд Лёни. Выходя днём, Джокер всё равно готовился к тому, что что‑то может пойти не так. Он не позволял себе расслабиться даже при свете солнца — привычка, выработанная за месяц выживания. Мозг автоматически сканировал окружение: тени вдоль стен, приоткрытые двери подвалов, окна квартир этажом ниже. Где угодно могла таиться угроза — из темноты, из засады, из‑за угла. Потому за поясом под футболкой всегда лежал пистолет: холодный, увесистый, надёжный. Его тяжесть напоминала: шансы к выживанию в случае нападения не должны быть равны нулю. С рассветом жить действительно становилось чуть легче. Первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь облака, дарили ощущение относительной безопасности. Существа, обитавшие в ночи, прятались по углам и не выходили на свет — даже если видели потенциальную добычу, которую можно разорвать или добавить в жуткий список себе подобных. Они замирали в тёмных подъездах, подвалах, заброшенных квартирах, дожидаясь сумерек. Днём же улицы, хоть и опустевшие, казались почти мирными — если не вглядываться в детали. Саша шёл по тротуару, периодически останавливаясь, чтобы прислушаться. Он замечал других людей — редких, испуганных, бледных, но старающихся сохранять спокойствие. Все двигались осторожно, будто боялись привлечь внимание. В их глазах читалась одна и та же мысль: «Дойти бы до укрытия». Иногда, глядя на этот хрупкий порядок, на эти осторожные фигуры, у Саши возникала мысль сгонять в посёлок и навестить парней, которые остались на даче. Там, за городом, им, возможно, было чуть безопаснее. Но он тут же отгонял эту идею. Передвижение через парк могло обернуться катастрофой: густые заросли — идеальное место для засады, а звуки разносятся иначе, обманчиво. Один неверный шаг — и всё. Потому он ограничивался лишь звонками пару раз в неделю, короткими, по делу. — Живы пока, — отчитывался Питон со смешком, который звучал чуть натянуто, но всё же оставался смешком. — Тебе от пацанов привет. Джокер сжимал в руке телефон, кивал сам себе, хотя собеседник этого не видел, и отвечал коротко: — Хорошо. Держитесь там. Он знал, что их осталось всего четверо. Двое ушли за припасами — по глупости не воспользовались машиной и так и не вернулись. Саша помнил их лица, голоса, шутки, которыми они пытались подбодрить друг друга в первые дни эпидемии. Теперь их не было, и тишина вокруг стала ещё гуще и тяжелее. Уйдя довольно далеко от дома, Джокер осмотрелся и с удивлением осознал, что проходит мимо места, в котором бывал довольно часто — бар, не раз переезжавший с места на место. А он следовал за ним, как постоянный посетитель. Здесь его хорошо знали, не тряслись при каждом его появлении, не бросали испуганные взгляды исподтишка. В этом была особая ценность: иметь место, где тебя воспринимают просто как человека, а не как опасность, — дорогого стоило. Подойдя ко входу, Саша остановился и посмотрел вниз, вглядываясь в тёмные окна бара. Отличное место для тех, кто не любил свет — тёмное, укромное, с глубокими углами и запасным выходом во двор. И всё же его тянуло туда. Не чтобы прихватить бутылочку коньяка или водки, не ради забытья. А чтобы на мгновение напомнить себе, как совсем недавно было хорошо: уютно, спокойно и не так опасно. Он представил, как заходит внутрь, садится с пацанами за свой привычный столик рядом со стойкой, чувствует запах старого дерева и алкоголя, слышит гул разговоров, звон бокалов… В памяти всплыли лица завсегдатаев, хозяина и официанток, прохлада от кружки пива в руках. Всё это казалось теперь далёким, почти нереальным сном. Желание заглянуть внутрь растаяло так же быстро, как и появилось. Наверняка там закрыто, а вламываться неправильно. Хотя бы по отношению к хозяину заведения: может, он вернётся когда‑нибудь, откроет двери снова, и жизнь потечёт своим чередом. Или не вернётся. Но это не повод превращать место, которое когда‑то давало людям ощущение нормальности, в очередное разграбленное нечто. Отстранившись от перил, Саша глубоко вдохнул и направился дальше, стараясь отогнать ностальгию. Шаг за шагом он отдалялся от бара, но что‑то внутри всё равно цеплялось за это воспоминание, не отпускало. Но далеко уйти не получилось. За спиной вдруг звякнул колокольчик — тот, что висел над дверью бара, тонкий, мелодичный звук. Сразу за ним раздались быстрые шаги. — Джокер?.. — прозвучал неуверенный, но знакомый голос. В нём смешались сомнение и едва уловимая дрожь, будто говорящий боялся, что это всё иллюзия. Саша замер на полушаге, сердце на мгновение пропустило удар. Он медленно обернулся и замер, вглядываясь в фигуру перед собой. Перед ним стояла Катя — официантка и дочка хозяина, что встречала его улыбкой и знала, что он предпочитает без лишних вопросов. Теперь её потрёпанная чёрная рубашка была местами порвана, рукава закатаны до локтей, а передник покрылся заметными пятнами и разводами. Бледное лицо с заострившимися чертами, тёмные круги под глазами — но эти глаза… В них читались одновременно надежда и недоверие, словно она сама не могла поверить, что видит его здесь и сейчас. Её волосы, обычно аккуратно собранные в пучок или хвост, теперь выбивались прядями, падая на лицо. Она стояла, слегка опираясь на перила, и нервно теребила край передника. Казалось, ещё мгновение — и она скажет: «Привет. Сейчас принесу пиво», — будто они вернулись в те времена, когда всё было просто и понятно. Джокер почувствовал, как внутри что‑то дрогнуло. — Катя… — выдохнул он, и в этом коротком слове смешались облегчение, удивление и внезапная радость. Она едва заметно улыбнулась — не широко, не радостно, а так, как улыбаются люди, увидевшие во тьме огонёк. Её пальцы на мгновение замерли, а потом она нервно поправила прядь волос, упавшую на лицо. — Ты… ты жив, — произнесла она, и в её голосе прозвучало такое искреннее облегчение, что на мгновение Саше показалось, будто мир вокруг стал чуть светлее. — Я думала… Думала, все либо… либо… Она не договорила, лишь махнула рукой, и в этом жесте было всё: страх, потеря, отчаяние и — самое главное — проблеск надежды, который зажёгся в ней с его появлением. Её пальцы слегка дрожали, а глаза блестели от непролитых слёз — она изо всех сил старалась держать себя в руках, но эмоции прорывались наружу. — Да, повезло, — тихо ответил Саша, невольно смягчив голос. — Так вы работаете, получается? А Максимыч? Катя тяжело вздохнула и покачала головой. Она ничего не сказала, но в этом и не было необходимости. В мире, где с человеком либо всё нормально, либо очень плохо, безвозвратно плохо, пояснения были не нужны. По её лицу пробежала тень, что появляется, когда вспоминаешь о чём‑то невыносимо болезненном. — Соболезную, — искренне произнёс Джокер, чувствуя, как внутри что‑то сжимается. Он хорошо знал Максимыча — тот был не просто хозяином заведения, а человеком, который умел создать атмосферу уюта даже в самые хмурые дни. — Спасибо, — прошептала Катя, на мгновение опустив взгляд. — А Вениамин Сергеевич?.. — она подняла глаза, в них читалось короткое «пожалуйста», будто она цеплялась за шанс услышать хорошие новости. — Был в больнице, когда всё началось, — ответил Саша, и его голос дрогнул. — Ясно, — Катя кивнула, сглотнув. Она на мгновение замерла, словно пытаясь осмыслить услышанное, а потом вдруг выпрямилась, будто вспомнив о чём‑то важном. — Может… Зайдёшь? Хотя бы на пару минут? У меня ещё осталось немного кофе. Настоящего, не растворимого. И… может, найдётся что‑то к нему. Саша поколебался. Взгляд невольно метнулся в сторону дома, где его ждали Василиса и Лёня. Они наверняка уже начали волноваться, хоть и ушёл он меньше часа назад. Но что‑то в её глазах — эта смесь одиночества и робкой надежды — заставило его заколебаться. — Только ненадолго, мне к своим надо, — ответил он, а затем сказал то, чего сам от себя не ожидал. То, что могло вызвать сложности, но прозвучало так естественно, будто эти слова давно ждали своего часа: — Если хочешь, пойдём со мной. У нас не дворец, но место найдётся. И безопаснее, чем здесь. Катя замерла, широко раскрыв глаза. На её лице отразилась целая буря эмоций: сначала недоверие, потом — осторожная радость, а следом — тревога. Она оглянулась на тёмный зал бара за спиной, будто прощаясь с чем‑то важным. — Я… я не могу просто так взять и бросить всё, — прошептала она. — Это же моё место. Здесь я хотя бы чувствую, что всё ещё что‑то значу. Что я не просто выживаю, а… — Мы можем приходить сюда, — перебил её Саша. — Проверять, поддерживать. Но одной оставаться опасно. Особенно сейчас. Он сделал шаг ближе и протянул руку — не властно, а приглашающе. И в этом жесте было больше, чем простое предложение: это было обещание защиты, общности, того, чего так не хватало в этом новом, жестоком мире. Катя посмотрела на его руку, потом снова на него. В её глазах всё ещё боролись страх и надежда, но постепенно вторая эмоция начала брать верх. — Хорошо, — наконец произнесла она почти шёпотом. — Хорошо, я пойду. Только… дай мне пять минут, я кое‑что соберу. Саша кивнул. Возможно, это было глупо — брать на себя ещё одну ответственность, ведь каждый лишний рот мог стать обузой. Но в этот момент он точно знал: он поступил правильно.