Глава 13: Разбитое зеркало

Сентябрь дышал в затылок холодным, сырым ветром. Золото ярмарочных огней потускнело, сменившись грязным свинцом предрассветных туч. В Черном Озере всё чаще шептались о «черной полосе»: милиция развешивала новые ориентировки, а по вечерам в домах запирали засовы на два оборота. Но для Ромы Пятифана настоящая тьма всегда жила не в лесу, а за дверью собственного дома. В тот вечер в штабе было непривычно тихо. Бяша ушел помогать деду с заготовкой дров, а Катя, сославшись на гору уроков, убежала домой. Остались только Антон и Полина. Они сидели при свете единственной свечи, когда снизу донесся тяжелый, неровный стук ботинок по деревянной лестнице. Дверь штаба распахнулась с таким грохотом, что пламя свечи испуганно припало к фитилю. На пороге стоял Рома. Он выглядел так, будто только что вышел из мясорубки. Куртка разорвана на плече, костяшки пальцев разбиты в кровь, а под левым глазом наливался тяжелый, фиолетовый кровоподтек. Но страшнее всего был его взгляд — пустой, остекленевший, направленный куда-то сквозь друзей. — Ромка?! — Антон вскочил, роняя карандаш. — Что случилось? На мехзаводских нарвался? Рома не ответил. Он прошел в центр штаба, тяжело рухнул на ящик и обхватил голову руками. Его плечи мелко дрожали. Из его груди вырвался звук, похожий на хрип раненого зверя — не то стон, не то подавленный рык. — Зеркало… — глухо выдавил он. — Я разбил его. Вдребезги. Антон замер. Он знал, что отец Ромы вернулся из запоя неделю назад. В поселке об этом знали все. Знали и о том, что в доме Пятифанов тишина наступает только тогда, когда старик отключается. — Он опять за свое? — тихо спросил Антон, подходя ближе. Он не пытался обнять или похлопать по плечу — он знал, что сейчас Рома похож на раскаленную печь, к которой нельзя прикасаться, иначе сгоришь. Рома резко поднял голову. В глазах стояли слезы ярости, которые он яростно смахнул рукавом. — Он орал на мать. Обвинял её… во всем. Называл её… — Рома запнулся, и его челюсти сомкнулись с такой силой, что послышался хруст. — Я просто хотел, чтобы он заткнулся. Я ударил в стену, попал в зеркало в прихожей. И увидел там его лицо. Понимаешь, Тоха? Я смотрел в осколки и видел его. А потом понял, что смотрю на себя. Я такая же мразь, как он. Только моложе. Он сорвался на крик, вскочил и с размаху пнул старый стул. Дерево треснуло. Рома начал метаться по маленькому пространству штаба, как запертый в клетке волк. — Я всё испорчу! Слышишь? Я угроблю всё, к чему прикоснусь! Я — Пятифан, я из этой породы! У меня в крови не жизнь, а отработка черная! Антон молча отошел к двери. Он понимал свою задачу. Сейчас Роме нужно было «выкипеть». Нужно было, чтобы весь этот яд, копившийся годами под кожей, вышел наружу. Антон встал в проеме, закрывая собой вход, как молчаливый страж. Он защищал это пространство от внешнего мира, давая Роме право на эту слабость, на этот взрыв. — Подойди к нему, — одними губами шепнул Антон Полине. Полина встала со своего места. Она не выглядела напуганной. В её тонкой фигурке сейчас было столько спокойной, древней силы, что даже Рома невольно замедлил свой бег. — Уйди, Поля, — прохрипел Рома, забиваясь в угол. — Не смотри на меня. Я сейчас урод. Я — то самое разбитое зеркало. Полина не остановилась. Она подошла вплотную и, вопреки всем правилам безопасности, положила ладони на его сжатые в кулаки руки. — Рома, посмотри на меня, — её голос был тихим, но он прорезал его ярость, как тонкий луч света прорезает туман. — Зачем? Чтобы ты увидела, какой я псих? — Рома попытался отдернуть руки, но Полина держала крепко. — Нет. Чтобы ты увидел в моих глазах правду, — она заставила его поднять голову. — Ты говоришь, что ты — это твой отец. Но твой отец никогда бы не построил этот штаб. Он никогда бы не защищал Бяшу. Он никогда бы не выигрывал для меня подвеску в тире, тратя последние копейки. — Это ничего не меняет! — выкрикнул Рома, хотя его голос уже сорвался на шепот. — Кровь не переделаешь. — Кровь — это просто жидкость, Ром, — Полина мягко коснулась пальцами его разбитой скулы. Рома вздрогнул, но не отстранился. — Человека делают не гены, а его выбор. Ты разбил зеркало, потому что не хотел быть похожим на то, что в нем отражалось. Это не слабость. Это бунт. Самый благородный бунт в твоей жизни. Она взяла его лицо в свои ладони. — Ты не разбитое зеркало. Ты — тот, кто собирает нас всех вместе. Если бы не ты, мы бы давно рассыпались. Ты наш фундамент, Рома. А фундамент иногда должен трещать под тяжестью, чтобы здание стояло крепко. Рома смотрел на неё, и Антон видел, как из него уходит это страшное, черное напряжение. Его плечи опустились. Он вдруг показался маленьким, потерянным мальчиком, спрятанным внутри бронированного хулигана. Он медленно опустился на колени прямо перед ней, уткнувшись лбом в её ладони. — Мне страшно, Поля, — едва слышно произнес он. — Мне страшно, что однажды я не сдержусь. — Я буду рядом, чтобы напомнить тебе, кто ты на самом деле, — ответила она, перебирая его жесткие волосы. — Мы все будем рядом. Антон стоял у двери, глядя на них. Он чувствовал себя лишним, но в то же время — необходимым. Он был той стеной, которая позволяла этой нежности существовать в мире, где всё остальное рушилось. Он лечил их уединение своим молчанием, давая Полине возможность залечить те раны, которые не затягиваются бинтами. Свеча догорала, наполняя штаб запахом воска. Ярость Ромы сменилась тихой, очищающей печалью. Он больше не был волком. Он был человеком, который впервые за долгое время разрешил себе почувствовать боль, не превращая её в удар. — Спасибо, — выдохнул Рома через долгое время, поднимаясь с колен. Его взгляд прояснился. — И тебе спасибо, Тоха. За то, что не ушел. — Мы никуда не уйдем, Ром, — Антон улыбнулся, поднимая свой карандаш. — Даже если ты разобьешь все зеркала в этом поселке. Нам достаточно того, как ты отражаешься в нас. За окном штаба ночь окончательно вступила в свои права. Черное Озеро спало, тревожное и холодное. Но здесь, под крышей старой ивы, было тепло. Три друга сидели в полумраке, понимая, что самая страшная битва Ромы — битва с самим собой — сегодня была выиграна.