Пролог

      Нет ничего более одурманивающего, чем картина домашнего уюта: листаешь «Отверженных», сопереживая тяжкой судьбе героев под хруст лопающихся дров в камине. Персонажи книги испытывают душевные потрясения на грани надрыва, а ты, зябко поджимая ноги, просишь служанку добавить огня, чтобы не отвлекаться на обыденные телесные неудобства от конфликта с обществом, разворачивающегося на страницах романа. За окном со свистом бушует метель, заставляя стёкла угрожающе трещать, но ты знаешь, что снежные потоки не ворвутся в твою обитель, твою тихую гавань в океане немилосердной природы.       Джейн, укутанная в шаль из козьего пуха, закончила читать главу и отложила книгу, чтобы несколько минут обдумать прочитанное. Она всегда так поступала, относясь с долей пренебрежения к «червям», глотающим страницу за страницей в ожидании развязки: не всякая литература приемлет такой подход, разве что какая-нибудь беллетристика. Джейн считала себя достаточно глубокой личностью, чтобы размышлять над философскими вопросами, поставленными талантливыми писателями в своих произведениях.       Она отпила из бокала в изящном серебряном подстаканнике; там был глинтвейн. Не то чтобы Джейн пристрастилась к алкоголю, – хотя длительное пребывание в кругах высших, принуждая выдерживать долгие званые обеды, не может не сказаться на вкусах, – но сейчас, в эту холодную зимнюю пору едва ли что могло согреть лучше. Разве только…       Послышался звон колокольчика в прихожей, а следом – закономерный звук шагов прислуги. Джейн проворно спрыгнула с кресла и опередила старушку, собиравшуюся допросить пришедшего.       – Я открою, – сказала она, уверенно пробираясь к двери.       Назойливые просители постоянно приходят к ним, хотя рамки были предельно ясно очерчены: муж спонтанных встреч не устраивает; откровенно говоря, ему вообще не нравилось принимать деловых гостей в домашней обстановке. Конечно, наглость никогда не останавливали даже самые категорические запреты; но возможно, если сама хозяйка сделает от ворот поворот, – незнакомец, посчитавший разумным заявиться в такой поздний час, одумается.       Джейн отперла дверь и приоткрыла её, впустив ледяного воздуха.       – Мужа нет, – отрезала она. – И советую заранее обговаривать визиты, если хотите, чтобы он уделил вам время. Доброй ночи.       С этими словами Джейн собиралась захлопнуть дверь, но в последний момент в щель просунулась мужская туфля.       – А я лично к вам, миссис Дюмон, – лисьим голосом проговорил незнакомец.       Негодования по поводу запоздалого гостя не убавилось, однако появился интерес: разумеется, Джейн была достаточно известной личностью, чтобы притягивать всяких акул пера и других людей, умеющих сделать имя за счёт чужих имён; но каждый раз демон гордыни шептал всё так же горячо, как и в первый раз, рождая соблазн потешить эго, с надменной небрежностью отвечая подобострастному интервьюеру. Как бы Джейн ни отпиралась, но внимание к своей персоне было для неё особой разновидностью удовольствия.       – По какому вопросу? – не теряя холодности тона, спросила она.       – Я пишу статейку… – с этими словами пришелец уже протискивался в проход, воспользовавшись послаблением категоричности со стороны Джейн. – По поводу давнишней истории…       Мужчина уже стоял в парадной, исходя морозным запахом от заиндевевшей бородки. Он был невысок и плотно сложен; одет в пальто и несколько несуразную меховую шапку, которую тут же снял, – как того требовал этикет, – обнажая пышную рыжую шевелюру.       – Томас Хиггинс, – представился он.       – Но постойте…       – Тсс!.. Вас обязательно заинтересует…       Мистер Хиггинс по-хозяйски повесил шапку на крючок и уже собрался занять своим пальто соседний, но Джейн возмутилась.       – Послушайте! Это уже чересчур.       Она преградила дорогу беспринципному вторженцу, и тот встал, держа в руках пальто и слегка покачиваясь на пятках. Натренированным на такие вещи глазом Джейн с неприязнью рассмотрела небрежно расстёгнутую мятую рубашку и ослабленный узел галстука.       – О чём вы собрались поговорить? – голос выдавал раздражение.       – Кем вы приходитесь некому Архимеду Кью. Портеру?       – А что…       – Вместе с отцом вы жили в Африке долгое время, изучая био… гео… ну, вот это всё. Кажется, вы с супругом вернулись на родину лет пять-шесть назад. До сих пор никто не знает, что Джейн Портер жива.       – Продолжайте, – несколько похолодев, проговорила она.       Мистер Хиггинс деловито огладил бороду.       – Вы ведь были даже замужем за местной легендой, Тарзаном.       – Что вы хотите знать? – совсем упавшим голосом спросила Джейн.       – Почему вы не с ним вместе, это если уж совсем прямо, – сказал Хиггинс, расплываясь в улыбке. – Разумеется, были серьёзные причины, я всё понимаю. В конце концов, если так посудить – опасный дикарь…       – Нет, дело вовсе не в этом, – глухо перебила Джейн.       – А давайте вы мне всё и расскажете.       Мистер Хиггинс просочился в глубину дома в поисках гостиной. Джейн, поборов смятение, которое не могло не возникнуть от такого внезапного поднятия прошлого, вяло последовала за ним. Публицист оказался настоящим пронырой, если смог докопаться до погребённых в альковах биографии фактов; имелись все основания опасаться этой его ухмылки, которая вовсе не казалась добродушной, а скорее ехидной. Что ещё может быть известно и теоретически доступно молодому – Хиггинсу нельзя было дать больше двадцати – и оттого живому, цепкому уму? Лучше удовлетворить его любопытство сполна, чем он займётся поисками сам. В прошлом Джейн, конечно, не было тёмных страниц, но разве кому-то может быть приятно препарирование собственной истории?       – Мэри, – крикнула она пожилой служанке, – прикажите подать чай.       Пока прислуга суетилась, Джейн присела на край дивана, на котором уже по-хозяйски расположился гость. Ей целиком завладели воспоминания, разбередившие болезненный след на сердце. Поначалу, с первой волной чувств, принёсшей негодование, хотелось, конечно, выставить публициста за дверь; тем более, в тот момент он стоял ещё в парадной. Но очень скоро на место праведного гнева пришла странная истома, ощущение которой возвращало в дни первой любви, которая всегда надрывна и заставляет ополчиться на весь мир, считая свой выбор исключительно верным…       – Как вы узнали? – очнувшись наконец, спросила Джейн, потому что нельзя было не спросить об этом.       – Своих методов не раскрываю, – хохотнул мистер Хиггинс.       – И всё войдёт в статью?       Кажется, это был тот раз, когда Джейн вовсе не виделось чудесной перспективой блаженно закатывать глаза от распирающего грудь тщеславия во время прочтения текста о себе. Тот раз, когда ей хотелось говорить шёпотом и утаивая самые интимные моменты.       – Ну, я наметил писать подробное подтверждение, так сказать, невозможности союза с полудиким человеком. А разузнать о вас было не так уж сложно, да-да.       – Честно говоря…       – Понимаю, как вам не хочется вспоминать, – опередил Хиггинс. – И думаю, вы упокоитесь, если узнаете, что ваше имя указано не будет. Не думаю, что многие сумеют отследить в миссис Дюмон прошлую вас – Джейн Портер, как это сделал я… А вот и чай.       Служанка Мэри вносила небольшой, но дорогой золотой поднос, на котором теснились приплюснутые фарфоровые чашки с изящными ручками. Поставив их и сахарницу на кофейный столик, Мэри, предварительно оглядев свою госпожу, взяла шаль, небрежно брошенную на кресло, и подала Джейн, которая явно выказывала признаки озноба. Служанка ушла, оставив их с мистером Хиггинсом наедине.       Хиггинс беззастенчиво накладывал в маленькую чашку кубики сахара друг за другом, а Джейн куталась в шаль, поглядывая на него исподлобья. Кажется, оправдание не отказываться от разговора с публицистом достаточно веское: он ведь может пригрозить бросить на растерзание жадным до сенсаций коллегам новость о том, что миссис Дюмон – бывшая супруга африканского дикаря. И тогда наступит неприятная пора.       Джейн утаивала и старалась забыть историю прошлого по собственной воле: в надежде оставить позади, не проносить в новую жизнь. Однако нельзя было не признаться себе в жгучем желании поведать обо всём, пусть и совершенно чужому человеку. Ей было знакомо преимущественно ночное состояние, когда чувство вины поднимается из глубин подсознания и отзывается острым покалыванием в груди. Чем больше отгоняешь призраков, не вступая с ними в контакт, тем крепче они вцепляются в душу, отравляя её. И теперь, когда терпеть голоса отринутого было совсем невмоготу, судьба словно посылала вестника, ангела, – пускай и в лице ехидного рыжего лиса, но которому можно отвести душу.       Закончив улучшать свой чай, мистер Хиггинс сделал большой глоток, а потом отставил чашку и вынул из кармана брюк небольшую записную книжку.       – Итак, начнём наш допрос.       Джейн отвернула голову к окну; за стеклом продолжала свирепствовать буря, но была уже незаметна и неслышима: перед глазами вырастали мшистые пальмы и лианы, неразменные атрибуты диких джунглей. Мыслями она стремительно уносилась в те дни, когда заражённый страстью к науке отец взял её, такую же любознательную и азартную молодую девушку, в путешествие на чёрный континент, обернувшееся немыслимым приключением…