Глава 6. Совесть

      Джейн не могла сдержать невольный порыв броситься к Тарзану, так внезапно появившемуся из леса: стыд, который она нарочито вытравливала из души во время запретных ласк, ударил в голову, и особенно этому способствовало чистое, наивное разочарование, вырисовавшееся на лице супруга. Поначалу Дюмон не отпустил её рук; и она могла утверждать, что повиновался лишь рефлексу, который порождала истинно природная черта – желание не лишиться обретённой самки: ведь когда Джейн снова – уже Тарзан скрывался в кущах с пружинистым проворством хищника – рванулась вдогонку, никто не воспрепятствовал этому. Но было поздно; она встала, держась руками за стволы деревьев и как будто всматриваясь в темноту – на самом деле, в пустоту. На плечо легла рука, и Джейн вздрогнула: как и всегда, Дюмон подплыл бесшумно, словно соткался из воздуха; она резко обернулась и несдержанно уткнулась ему в грудь. Он погладил Джейн по спине, но как-то слишком поверхностно, что заставило отстраниться и посмотреть в его глаза. Дюмон казался спокоен; видимо, из-за того, что фитиль огненной страсти истлел и остыл, он протрезвел и держал себя в руках.       – Вам придётся поговорить с ним, – сказал он словно нехотя, отводя взгляд.       – Давай…те уедем, – сипловато, но вполне твёрдо бросила Джейн.       – Куда?       – Куда угодно.       Дюмон покачал головой; это заставило Джейн в нетерпении встряхнуться.       – Почему же? – спросила она.       – Это ведь не поход в кино, – невесело усмехнулся Дюмон. – Я ещё не всё уладил…       – Когда уладите?       – Недели две, чуть больше.       – Я подожду. Я буду жить где-нибудь здесь…       В ответ на это Дюмон рассмеялся; впрочем, вполне добродушно. Он привлёк Джейн к себе и зарылся лицом в её волосы.       – Как легко, оказывается, принимать решения в жизни, – сладко вздыхая, сказал он.       – А что? – с оттенком вызова ответила Джейн. – Разве… разве ты против?       – Нет, конечно. – Дюмон отодвинулся и любовно поправил ей выбившуюся прядь. – Но с Тарзаном придётся поговорить.       – Это ведь моё дело, – осторожно сказала она.       Однако характер не спрячешь; искренняя влюблённость меняет людей, делает их чувственными, нежными – да бог весть какие ещё качества просыпаются в человеке, которому необходимо завоевать чужое сердце. Им движет инстинкт, не разум; но достижение цели охлаждает пыл, возвращая поражённого купидоновой стрелой на землю. Джейн всегда была непокорной, а жизнь с Тарзаном, которого она подсознательно всегда считала слишком наивным и чужим в этом сложном для его понимания мире, только усугубила желание быть наверху; Дюмона, которого знала как без памяти влюблённого в неё мужчину, она считала покорённым и могла не бояться оступиться.       Впрочем же, она давно стала уважать его как личность, а теперь он стал ей дорог; влечение к Дюмону было иного толка, более глубокое, уже сейчас чувствовалась прочность любовных столпов. И отчего-то задеть за живое человека, который никогда не покажет ей обиды, не вспылит и не приревнует к первому встречному, не хотелось много больше, чем такого, как Тарзан; вероятно, в этом есть какая-то закономерность.       – Ну, – протянул Дюмон, – мне он… гм… в чём-то нравится.       – Просто потому, что я была с ним, – тихо сказала Джейн.       Дюмон никогда не относился к Тарзану как к достойному представителю человеческого рода; он видел именно что неотёсанного дикаря, с которым говорить можно лишь с позиции силы. И тот в чём-то даже унизительный поступок, помогший вызволить его из тюрьмы, относился целиком и полностью к Джейн; она предполагала, что симпатия Дюмона будет распространяться на любое живое существо, близкое ей.       – А впрочем, – мягко проговорил он, – поступай, как знаешь.       Джейн обхватила руками его затылок и притянула к себе, чтобы поцеловать; Дюмон не возражал, и её снова ненадолго охватило блаженное забвение.       – Я разыщу его, – утвердительно сказала она, отстраняясь.       – Свободный номер в отеле всегда найдётся, если что. Или у меня дома.       Она кивнула, улыбнувшись с оттенком хитрецы, и поспешила в сторону дома; Дюмон скрестил руки на груди, которая размеренно вздымалась в такт его дыханию, и проводил Джейн взглядом: несколько раз она оборачивалась и видела, как он стоит, не отрывая глаз от возлюбленной.

***

      Тарзан поостыл, хотя черепки разбитого сердца обратно уже не собрать; он сидел на крыльце хижины, свесив голую ногу, и привычно следил за шорохами и движениями мелких ночных зверей в траве. Тесть его уже спал, когда он, образумленный понимающей матерью, вернулся; да и мог в самом деле уйти? Тарзан был привязан к Джейн безумно, и сейчас дрожал от обиды и непонимания; но он не верил, что она может бросить его, даже не объяснившись. Вероятно, его действительно слишком потрясло зрелище, так предательски красиво освещённое луной: всё-таки одно дело – приревновать к человеку, не делающему открытых шагов в сторону любимого; другое же – застать жену вместе с другим: чётко и недвусмысленно, совершенно неоспоримо.       Услышав шаги в темноте, Тарзан облегчённо вздохнул: Джейн пришла; хотя бы в этом его ожидания оправдались. Он спрыгнул, неспособный удержать нетерпение, но встал на полпути, предоставляя ей возможность подойти самой; его лицо не выражало злобы или презрения, только вытянулось от горечи.       – Тарзан, я начну сразу, – выдохнула Джейн. – Я хотела сказать раньше, но боялась тебя обидеть. Не думала, что так внезапно всё получится.       Он согнулся: привычное желание – припасть к земле – сейчас особенно остро пронзило его конечности.       – Наверно, – только и мог выговорить он.       – Ты меня не простишь, я понимаю. Ужасно поступила, я предатель… В общем… Даже не знаю, что сказать.       – Не говори, – сумрачно и глухо ответил Тарзан.       – Пойми, – как-то вкрадчиво начала вдруг Джейн, – люди могут разлюбить. Так бывает. И я… я тебя разлюбила.       – Вот как… А я – нет.       – Я не прошу меня простить, просто пойми…       – Я понял. Ты стала любить Дюмона, – хмуро проговорил он.       – Да, и он непричастен к этому, так… моё сердце решило.       – Я буду любить тебя всю жизнь, – внезапно бросил Тарзан.       – Может, и нет, – быстро сказала Джейн, отводя взгляд.       – Буду.       Джейн глубоко вздохнула и поёжилась; Тарзан дёрнулся было согреть её, но спустя секунду понял, что такие порывы впредь придётся глушить.       – Тарзан, я клянусь, хотела всё объяснить, – горячилась Джейн. – Мне было страшно, что ты… ну, покалечишь его, как знать?       – Кого? – слегка удивился он.       – Дюмона… Ты ворвался на бал, я потом это вспоминала… Хотя тогда я просто танцевала с ним, ничего… ничего не было.       – А когда ты стала его любить?       – Потом, оно… постепенно, – тихо вздохнула Джейн.       Повисла тишина, которая даже Тарзану показалась гнетущей; Джейн же, определённо, не могла вынести звенящего молчания природы.       – Тарзан, мы можем быть друзьями? Ты прекрасный человек, правда…       Джейн жестокосердно обманула его: пожалуй, сейчас, после того, как Тарзан пережил горечь предательства сердца, он больше всего расстроился именно из-за этого; но нельзя было не признать, что в словах Джейн есть немалая доля истины: он был ревнивец, это верно, и разрушитель природы – Дюмон всегда вызывал неприязнь.       Тарзану вспоминались, выплывали из тумана моменты из их совместной жизни, в которых Джейн вела себя, как и подобает девушке из нормального мира, если он вообще мог представить себе такую жизнь: она носила платья, рисовала пейзажи, хотела на свадьбу кольцо с бриллиантом и любила танцевать; очевидно, дикарь не мог дать ей всего этого, и оттого она предпочла Дюмона. Тарзан очень хотел исправить всё, измениться как угодно, но уже было поздно; конечно, ему в голову не приходило, что даже искусное подражание не будет искомым, он лишь полагался на своё полуживотное восприятие действительности: проиграл другому самцу, и время исправления ошибок ушло.       – Друзьями? Может быть. Но я уже не буду с тобой. Как так?       – Можно же просто… дружить? Без всякого?       – Можно. Я всё равно буду любить тебя, – неизменно отвечал Тарзан.       Так и было: он и сейчас отдал бы жизнь за Джейн, не раздумывая; вот только придётся научиться жить без неё. Перспектива пугала; и что-то от зверя шептало бессовестные и жестокие вещи: в конце концов, настоящий альфа-самец не отпустит свою добычу, в какой бы роли та ни была. Но Тарзан считал себя хорошим человеком; и Джейн точно так же: вряд ли в этом она бы лукавила. А хорошие люди поступают порядочно и честно; Джейн была для него всем, и он не имел права решать за неё, как ей жить.       Как бы ни было горько, приходилось принять новые условия игры; да, у Тарзана не будет семьи, он никогда не увидит собственных детей. Но счастье любимого человека должно быть выше собственного; и Тарзан, собирая в комок растрепавшуюся душу, начинал учиться отпускать близкого.