Глава 5. Против морали

      Он дал своё согласие – однозначно и окончательно; миг формального достижения цели показался Джейн высшим блаженством и настоящим счастьем, чем та физическая близость, которая предстояла. Она горела всеми членами своего тела, не идя, а проплывая рядом с ним; её разбирало предвкушение, она на уровне эмоций чувствовала, что значит желать раствориться в человеке и потерять себя. Пусть она уже проходила подобное в период прошлой влюблённости; в этот раз ощущения были гораздо более осмысленными и оттого железными в твёрдости своего основания.       Джейн могла поклясться, что тело Ренарда Дюмона излучало вибрации настоящего влечения, слишком сильного, чтобы оставаться в рамках внутренних переживаний; но на сей раз её не пугал размах страсти, которой была пропитана каждая клетка его организма. Не пугал, потому что сейчас она была полностью готова к выплеску этой страсти, сознательно добившись того, чтобы идти рядом, пробираться сквозь колючие кустарники туда, где будет ложе любовников; она не имела ни малейшего представления, куда Дюмон ведёт её, но верила ему безоговорочно.       Наконец они упёрлись в скалы; но лицо Дюмона выражало решительную готовность.       – Мы поднимемся? – спросила она.       – Вам помочь?..       – Нет, конечно, – нарочито беспечно сказала Джейн, карабкаясь по камням.       «Научилась за год жизни здесь», – хотела добавить она, но смолчала: незачем напоминать о Тарзане; после ночи с Дюмоном, конечно, придётся повергнуться в пучину самобичевания, тяжёлых признаний и разбивания чужого сердца, но таинство любовного слияния ничто не должно омрачить в момент его свершения.       Вскарабкавшись на вершину и зацепив краем глаза развернувшуюся панораму, Джейн уже не могла оторваться от этого вида: развалины города, затерянного города Опара. Однажды они с Тарзаном… Стоп. Не поминать Тарзана этой ночью, не думать о нём. Джейн встряхнулась; конкретно то место, где они находились, смутно рождало дежавю, но было ей незнакомо.       – Зачем мы тут? – спросила она.       – Однажды мы уже были здесь, – сумрачно ответил Дюмон.       – Да?..       – Вы не можете помнить, Джейн. Но я бы хотел рассказать.       Он сел на землю, обхватив руками колено и задумчиво глядя на останки города; Джейн примостилась рядом, стараясь сесть близко, насколько это было возможно, но не касаться его.       – В тот день, когда в вас вселился дух этой…       – А вас превратили… – не сдержалась Джейн.       – Не перебивайте, пожалуйста, – попросил Дюмон тихо.       Джейн поняла, что сейчас он расскажет кое-что личное и важное для него; и умолкла, стараясь услышать всё правильно.       – Вы – то есть я тогда думал, что это вы – попросили меня сопроводить вас. Я подумал, что это приглашение… – Дюмон вздохнул. – Но потом стало ясно, что это не вы. Я убегал, как последний трус. Да, я сильно испугался, разглядев в ваших глазах чужую душу. Это жутко…       Он помолчал.       – Я был слишком легкомыслен тогда, слишком просто относился и к вам, и своему чувству. Я не знал, как сильно… В общем, мне было больно, но я не понимал той боли. Случись это сейчас, всё было бы иначе.       – Вот как… – позволила себе вставить осторожную реплику Джейн.       – Тогда я решил, что вы обратили на меня внимание. Поверил в свой шанс, пусть и не страдал от его потери в полной мере. Я подумал, что привести вас сюда сегодня – символично, когда вы дарите мне шанс снова. Только на этот раз именно вы, а не злобный дух. Дух мёртв, а вы живы. Такие дела.       Он повернул лицо, покрытое рябью теней пальмовых листьев; и даже в этой сумеречной маскировке Джейн разглядела теплоту его взгляда, которая тронула. Дюмон склонился и прижался лбом к её лбу.       – Я люблю вас, и вы это знаете, – тихо и мягко сказал он.       – Теперь и я, – прижимаясь к его груди, прошептала Джейн.       Дюмон опасливо прижался к её дрожащим губам, и она ответила; французский поцелуй – притча во языцех, однако они целовались робко и осторожно, как подростки. Затем Джейн принялась расстёгивать пуговицы рубашки, в которую единственно был одет месье; в голове пронеслась мысль, что уже за один этот элемент романтической прелюдии следовало отдать предпочтение цивилизованному человеку: с Тарзаном было проще и оттого менее соблазнительно. Сопротивления не встретилось: Дюмон податливо расслабился; Джейн сбросила с него рубашку и остановилась взглядом на белых рубцах, местами покрывающих грудь и живот.       – Мужчину шрамы украшают, – усмехнулся Дюмон, заметив интерес и веско пожимая плечами.       Вряд ли за ними стояла какая-то трагическая история – просто травмы, которые могли быть получены в детстве: мальчики так неосторожны (хотя Джейн не могла утверждать, что ребёнком сама была мудра); но белые полоски на коже дополняли образ, добавляли мужественности, которой после знакомства с Тарзаном подсознательно хотелось видеть в партнёре.       Дюмон вдруг обнял её, прижимая к себе в почти дружеском жесте; в нём сосуществовали жгучая страсть донжуана и теплота близкого друга, и это было прекрасным сочетанием. Джейн вздохнула, почувствовав прохладные пальцы на своей шее; он не спешил обнажать её, пришлось стягивать майку самостоятельно.       – Холодно ведь, – пробормотал Дюмон, останавливая её.       Было совсем не холодно; просто он, похоже, ещё оттягивал роковое мгновение по ему одному известным причинам. Джейн приложила палец к его губам, сочтя уместным в эту минуту сделать такой пылкий жест; какими милыми стали усики, которые она раньше презрительно называла про себя крысиными… Развязав юбку, она прилегла на Дюмона, не стыдясь: темнота скрывала непристойность происходящего, придавая таинственность и мистическую романтику обычному, в сущности говоря, адюльтеру. И Дюмон больше не смог сдерживаться, наконец овладевая тем, чего так страстно желал.       По телу Джейн пробежал холодок, тотчас сменившийся разливающимся по всем членам жаром. Её сознание будто превратилось в мозаику, потерявшее цельность восприятия и способное различать лишь отдельные фрагменты: прохладные и сухие руки, старающиеся держать её мягко, как золотой подсвечник, который нетрудно погнуть и запятнать; запах лосьона для волос; горячий и упругий живот; напряжённые бёдра.       Ей было сладостно и спокойно как в теле, так и на душе; она доверяла этому человеку и не думала о будущем или прошлом: просто поглощала каждую секунду, обострённо живя в моменте.

***

      Ренард держал её, она была осязаемой; мягкая, отдавшая своё тело и, на что он очень надеялся, душу. Он боялся сделать Джейн больно, хоть на йоту; не получалось наслаждаться и упиваться, потому что силён был страх навредить. Но Ренарду было достаточно и того, что он переломил судьбу и достиг самой главной цели в своей жизни; ради того, чтобы не причинить любимой хотя бы неудобство, он, подчинив инстинкт насколько мог, рассеивал любовную энергию, не позволяя себе превратиться в животное. Может быть, он обречён никогда не дать своей страсти выплеснуться в полной мере; но в этом не имелось ничего безобразного и пугающего, потому что Джейн была рядом и потерять её было бы теперь ударом.       Закончив, он наспех оделся, всё ещё неспособный избавиться от ощущения крамолы в содеянном; Джейн лишь накрылась, ложась на траву, спокойная и умиротворённая. Ренард лёг рядом, осторожно подкладывая руку ей под голову; и она повернулась, уткнувшись носом в его грудь.       – Так хорошо, – пробормотала она.       И Ренард наконец успокоился, сказав себе, что всё сделал правильно; он не двигался, слушая мерное дыхание Джейн, и едва ли не видел, как вышивает игла судьбы последний стежок на полотне его жизни: он был окончательно счастлив.

***

      Тарзан бежал, не обращая внимания на плюющую в лицо росу, прыгающую с листьев; он потерял Джейн и должен был найти. Он уверял себя, что с женой всё в порядке; он бы не вынес, случись с ней непоправимое. Первой точкой в намеченном маршруте была фактория; он смутно осознавал неладное, зная пока что лишь как факт, что любимая зачастила к берегу. На вопрос, что она там делает, Тарзан всегда получал простые и ясные ответы; он привык верить жене и не мог помыслить ничего дурного. Однако лишь осознанно; подспудное чувство обмана, какой-то интриги и коварства осело в его душе.       Он выскочил к порту – и погиб душой в одно мгновение: это было ужасное, выжигающее чудовищный рубец на сердце осознание чёрной, бессовестной лжи. Дюмон – которому Тарзан когда-то пожимал руку, которого он ненавидел, презирал и снова ненавидел – целовался с его женой. Проскочила молниеносно мысль броситься и вызволить Джейн из скользких лап ловеласа; но по тому, как нежно она отстранилась от Дюмона, Тарзан всё понял.       Джейн заметила его и порывисто дёрнулась вперёд; Дюмон невольным жестом удержал её, привлекая к себе. Как она высвободилась и бросилась за мужем, Тарзан уже не видел: он убегал, чувствуя, что не вынесет этой муки; подобно хищнику, он принял решение стремительно и бесповоротно. Джейн прижалась к Дюмону и заплакала, а тот обнял её по возможности утешительно. Тарзан не видел этого; не видел ничего, кроме зелёных теней: он мчался предупредить стаю – решительно и властно.       – Мы уходим, – крикнул он, врываясь на территорию горилл.       Обезьяны сонно и недовольно подняли головы; Терк быстро сообразила, что к чему, подскакивая к возбуждённому Тарзану.       – Что случилось? – спросила она.       – Неважно, – рыкнул Тарзан, чем отпугнул подругу. Но ему было всё равно. – Мы уходим.       – Дорогой, скажи мне, в чём дело? – мягко проговорила Кала, свешиваясь с пальмы.       Под натиском её материнской нежности пыл Тарзана несколько угас; он опустился на корточки, трясясь в беззвучном выражении самых тяжёлых чувств, которые не мог выразить словами в силу ограниченности мышления.       – Просто исчез смысл оставаться тут, – мрачно ответил он, закрывая голову руками.