Часть 3

Сегодня был неплохой улов: несколько очень мощных ядер Огару, несколько рабов в виде перепуганных женщин (одной из них, правда, мы отрезали клитор) и... Книги. Мы нашли сгоревшую библиотеку, в которой, однако, кое-что сохранилось. И было самое главное. Мы "насытились". Обычно, перед возвращением, мы поочерёдно смывали сперму и убирали следы. Проходя обратно, с меня снимали Слом, как и со всех остальных. Латекс также заменили на обычную одежду. Юбочка... Топик... Теперь, казалось, я самая обыкновенная девочка. Нас сразу же направили в лабораторию и распределили по камерам. Только Эли никому не нужная, отправилась в город, то ли в поисках смерти и полного забвения, то ли в попытках, продержаться ещё один день. Моё окно с решёткой как раз выходило на улицу, где в назидание другим: вешали, резали, насиловали... Для этого не требовалось в чём-либо провиниться. Этого требовал наш устой. Именно из него мы черпали всю ту силу, коей обладаем. Была лишь одна проблема - рождаемость. Самок всячески стимулировали и ускоряли процесс, контролируя распорядок, кто именно должен появиться на свет, мальчик или девочка. Роды занимали до двух месяцев. Затем шёл ускоренный рост. Из-за чего, в тело почти сформировавшихся девочек, зачастую попадали морально недоразвитые особи. Благодаря Слому, впрочем, контроль над ними осуществлялся на раз два. Воспитанные в постоянном насилии, унижении и боли, они мало уже походили на людей. Кто-то ломался, кто-то, например, как я, становилась обладательницей Слома. Для этого надо, чтобы мозг трещал по швам, терзаемый психологическими травмами. Тело, наше никчёмное и в большинстве своём, поломанное тело, едва носило наши кости. Без вживлённого Слома, мы были никто и ничто, и могли лишь раболепно подчиняться. Я чувствовала, как во мне дремлет сила, но она была загнана глубоко где-то внутри меня... Запертая и сумрачная... Иногда, глядя через решётку на издевательства, мне порой, до боли в груди, хотелось поменяться с ними местами... Я текла, билась головой об стенку, расцарапывала себя и резала, но без чьей-либо помощи, никак не могла получить желаемое. Я понимала, я должна жить, чтобы спасать людей... Но как же чёрт возьми, приятно было бы превратиться просто в кусок разорванной плоти! Я с нетерпением жду этого момента... А пока что, я берегу себя и свои конечности. Хочется ещё разочек, всего лишь ещё разочек - познать Слом. В моей комнате появился мужчина - Йохан. Это был мой отец. Усевшись на табуретку, он достал свой член из брюк и спокойно произнёс: - Соси. - его орудие было толстым, а головка едва могла влезть мне в рот. Две мои ладошки даже не могли обхватить его... Наверняка, это были не естественные размеры, а сделанные после нескольких операций. Именно из-за этого, когда ещё меня только готовили, обыкновенно, отцовский член разрывал меня... После его приходов, требовались месяцы на восстановление, сопряжённые с какой-то утончённой пыткой, когда было уже непонятно, лечат нас или же продолжают калечить, как душевно, так и физически. Так называемые "врачи" не чурались нас насиловать, жарить электричеством и изводить всё новыми болезненными способами. Вой в палатах стоял не меньше, чем на месте казни невиновной кучки гражданских. Не меньше, чем в беззащитных деревушках, на коих налетали полчища монстров, что рвали и метали куски плоти налево и направо. Передо мной же был ещё один "монстр" - член отца. Осилить его задача не из простых... Мой рот, болезненно раскрывался, стараясь заглотить красную головку. А не заглоти я её, то вновь останусь без зубов или же грудей... Или чего-нибудь другого... Мне уже неоднократно пришивали свежесодранную грудь какой-нибудь случайно подвернувшейся девицы, выдранную прямо при мне. Она - грудь! - в сущности была мне и не нужна, но наша заботливая власть разглагольствовала о том, что девушка должна оставаться девушкой, а не её подобием. - Ты же знаешь, как я тебя люблю! - говорил отец, а сам, накручивал мои шелковистые волосы на кулак и давил на затылок, из-за чего, мои пухлые губы, с уже привычным ощущением, рвались. И кажется, даже не из-за размера, а из-за сделанных по бокам головки выступов, предназначенных именно для этой цели - рвать! Анусы, влагалища, рты... Кровь брызжала и растекалась кажется даже от малейшего проникновения. И всё же, я продолжала обволакивать слюной и кровью его испещрённый венами член, уже в сущности мало походивший на него. - Ты же знаешь... Я делаю это для нас обоих... - он грубо потянул мою голову вниз, насаживая примерно до четверти его ствола, отчего моё горло мгновенно раздулось изнутри, а к горлу подкатила тошнота. Втиснутые же в его огромную головку железки, выпятились по бокам горла, жутчайше болезненно скребясь, натирая и готовые вот-вот изрезать всё изнутри. Одно неловкое движение, и кажется, я попрощаюсь наконец-то с этим миром, захлёбываясь собственной кровью и острым, точно нож, членом внутри своего неумелого горлышка, посмевшего сделать опрометчивое резкое движение или отклониться от курса, не заглотив как положено могучий и крепкий ствол! В таком положении, я находилась с минуту... Пока мои глаза не стали сами собой закрываться, а мои судороги, оповещавшие его, что я задыхаюсь, не стали судорожно колотить моё тело. ОН прекрасно знал, что это лишь моя игра. Что в действительности, я могу выдержать намного и намного больше, но также мы оба понимали, что видеть подобное для него - радость! Задыхающаяся от его члена девочка, бьющаяся в судорогах, не райская ли услада это для глаз? И тем не менее, мне приходилось соблюдать предельную осторожность, держа своё и без того измождённое тельце под полным контролем. Иначе... Игра в любую секунду могла обратиться в страшную агонию, а тело ломить, горло изнывать... Благосклонно позволив мне отдышаться, отец кажется предпринял попытку улыбнуться, но получилось не очень. Уголок его рта не успев приподняться, вновь стремительно исказился, превращая его в обезличенное выражение, безэмоциональное и неживое. Я стала старательно бегать языком по венам, вылизывать яйца, блуждать по всем этим тропкам, как бы вновь изучая отцовский стержень, прикидываться неопытной дурочкой, чтобы мой язычок нелепо прыгал то там, то сям. Мои губы дрожали, стараясь привнести новую частичку ощущений. Когда его рука никак не отпускавшая мои волосы, всё больнее и больнее сдавливала меня, я заплакала! Слёзы сокрушающе падают на эту чудовищную, безжалостную и суровую оглоблю, что лишь вздрагивает от этих капелек и кажется, только крепнет. Я всё жажду увидеть отцовскую улыбку! Всё равно какую! Злобную, самодовольную, весёлую... Я воображаю о всей многогранности улыбки. Так хочется запечатлеть в своей памяти её очертания! А потому, я стараюсь из всех своих последних сил, чтобы после, если мне повезёт добиться желаемого, вычертить в своём уме именно ту трактовку эмоций, какую мне захочется, даже если это будет самой постыдной ложью. Мне всё равно! Только... Только улыбнись, папочка! Всем своим существом, понимаю, что не могу заставить извергнуться отцовский член, как бы мой рот не разрывался, как бы мои маленькие ладошки не сжимали его, а язык не бегал вдоль и поперёк, его каменная, нависшая плоть полового органа, лишь неумолимо нависала надо мной, столь же неприступно и недосягаемо. Не участившиеся подёргивания ствола, не испускаемая им постоянно смазка, жадно мной поглощаемая, ничто не могло его поколебать. Сколько бы не тёрли мои ладошки, сколько бы не бегал трепетно язычок, как норовисто и с какой-либо неведомой техникой, всё это чепуха и детский сад. Я и он прекрасно понимаем, что он сможет кончить лишь, если вновь порвёт меня всю, оставляя в луже крови, полудохлую и бездвижную. И всё равно я остервенело набрасываюсь на него и сосу, делаю так, чтобы моё горло немножко резало, чтобы он видел это, чтобы его головка и ствол всё обильнее окрашивалась в багровый оттенок. Всё в крови... Но этого недостаточно? Недостаточно, чтобы вызвать какую-либо эмоцию на твоём давно безучастном и мертвецком лице? Что ещё я должна сделать? Отрезать себе голову на твоих глазах и этой же головой помастурбировать тебе, папочка? Родить от тебя? Убить кого-то? Ты только скажи... Баш на баш! Ты мне напоминание о том, что в тебе ещё есть хоть что-то живое, насколько бы мерзким это не было, а я тебе всё остальное! Я не могу... Не хочу оставаться одной... - Я люблю тебя! - говоришь ты, а я слышу лишь холодный набор букв. Ты бьёшь меня, а я чувствую лишь механическую обязанность истязать моё тело, как было угодно вышестоящим властям, коих ты безукоризненно слушаешься. Ты трахаешь меня, но твои толчки намеренно всегда жёсткие, хаотичные и болезненные, ничего не выражающие. У них всегда одна линия направленности, перемежающаяся различными темпами и не более того. Мы проигрывали это всё неоднократно и всегда ты вёл себя как запрограммированный и пустой, чуждый, отстранённый, находящейся извне. Я не знаю, что они сделали с тобой... Но я... Я спасу тебя! Я верну тебя из небытия, вытащу наружу, верну прежний человеческий облик! А пока что... Делай то, что должен! Мы будем играть в эту игру столько, сколько потребуется, до тех пор, пока я не выдерну тебя назад, в мир живых! Даже если ты окажешься полным ублюдком и ничтожеством, я хочу видеть тебя в том облике, в коем ты представляешь себя, а не слепую машину правительства. Как бы досадуя на это, я слегка кусаю тебя. Твоя рука как автоматическая, бьёт меня размашисто по лицу, но... Я не выпускаю из зубов твой могучий член, словно собачка, хватаюсь за него, как за драгоценную железную кость. Удар... Ещё удар... Пару мгновений, я ещё держусь... Третий удар, вынуждает меня ослабить хватку. Кровь новыми волнами бежит из носа, левый глаз заплывает... Я снова в полуобморочном состоянии тянусь своими острыми и игривыми зубками, и повторно кусаю... Готовлюсь... Рука, что хочет ударить, останавливается... И гладит... Слёзы... Слёзы мгновенно вырываются из моих глаз... Но это уже слёзы радости... Я знаю... Я знаю, что где-то в глубине ты ещё жив, папочка... И может быть, в самом-самом дальнем уголке, теплится хотя бы самая-самая маленькая частичка любви. Малюсенькая и мельчайшая, почти незаметная, призрачная, но где-то там... Она есть... А потом, словно ударенный током, хватаешь меня грубо за волосы и плюёшь мне в лицо! Слюна вызывает сокращения моего лица, когда касается кровоточащих ран. Создаётся впечатление, что мне больно... Но я счастлива! - Я позабочусь о тебе! - противоречиво, заученно и неестественно повторяешь ты то, что говоришь из раза в раз. Жалкий врун... Это я позабочусь о тебе! И внезапно уходишь, видимо, спеша по делам.