Часть 4

Офис Бернардо Торризи Бернардо стоит у своего стола, лицом к заслоненному окну. В углу у двери стоит Лука Трапани Каллисто, стоящий посреди комнаты, с растрепанными волосами, рубашкой, перекинутой через руку, и застегнутым, словно в спешке. Лицо парня было темным из-за освещения в офисе — только его глаза освещались вечерними лучами солнца, проникающими из-под жалюзи. Выражение лица Бернардо было суровым, его взгляд был прикован к сыну, стоявшему посреди комнаты. Лука молча стоял у двери, предоставляя им двоим возможность вести разговор. Бернардо глубоко вздохнул, его голос был спокойным, но твердым. «Значит, ты хочешь построить машину и участвовать в гонках в Колидзольфо, хм?» — начал он, не отрывая взгляда от сына. — «И ты не подумал сказать мне об этом заранее?» «Я попросил денег и старую машину. Потому что Паскуале сказал мне: „Дон тебе приказа не отдавал, так что убирайся отсюда, сопляк“ Можно было догадаться…» — прошипел Каллисто, поправляя ремень. Бернардо фыркнул, прищурив глаза. Он слишком хорошо знал упрямый характер своих людей. «Паскуале, как всегда, обаятельный», — иронично заметил он, закатив глаза. Он прислонился к столу, скрестив руки на груди, и смотрел на сына, в его выражении лица читалось легкое раздражение. «Итак, давай проясним. Ты попросил у Паскуале машину И деньги, а он логически отказал?» - говорил Бернардо смотря на сына. «Я просто попросил старую машину, ИЛИ денег». Бернардо издал долгий, медленный вздох, раздраженно проведя рукой по волосам. Упрямство мальчика было чертой его характера, которую он слишком хорошо знал – конечно, оно исходило от него самого, но в такие моменты оно ужасно его раздражало. "И ты правда думал, что я просто так отдам тебе деньги или машину? Вот так просто?"— спросил он, пристально глядя на сына. Каллисто зарычал, надевая рубашку и начиная застегивать пуговицы: «Что за допрос ты мне устраиваешь?!» — прошипел тот. Когда сын огрызнулся, глаза Бернардо сузились, и его терпение начало иссякать. «Следи за своим тоном, мальчик», — предупредил он низким, опасным голосом. Он оттолкнулся от стола и шагнул к мальчику, его взгляд был напряженным. «Это ты ворвался сюда, выпрашивая услуги у МОЕГО человека, а теперь злишься, когда я задаю тебе вопросы?» Каллисто зашипел, сжав кулаки. Он скрестил руки на груди. «Я зол, потому что из-за тебя моя мать больна, потому что наш дом был разрушен ТВОИМИ врагами, и теперь мне приходится жить здесь, как в клетке». Эти слова ударили как удар под дых. Выражение лица Бернардо помрачнело, когда он услышал, как собственный сын обвиняет его во всех бедах в их жизни. Это была правда, мир, в котором он жил, был жестоким и опасным, и это сказалось на тех, кого он любил. — Думаешь, я этого не знаю? — огрызнулся он, в его голосе звучали гнев и раздражение. "Ты думаешь, я сам выбрал эту жизнь? Что я хотел этого для твоей матери, для тебя?" Каллисто ударил по столу — хотя ему хотелось ударить и отца : «Тогда почему они до сих пор так плохо обращаются со мной и моей матерью?!» Взгляд Бернардо стал жёстким, терпение было на пределе. Он сжал челюсти, желание крикнуть в ответ сыну почти захлестнуло его. Но он сдержался, стараясь сдержать гнев. «Они так с тобой обращаются, потому что так должно быть, парень», — ответил он сквозь стиснутые зубы, голос его был низким и опасным. «Ты и твоя мать — моя слабость, моя уязвимость. И в этом мире этим можно воспользоваться, черт возьми». Каллисто зарычал, сжал кулаки, и несколько бумаг, лежавших на столе, оказались у него под руками. Когда бумаги зашуршали под сжатыми кулаками Каллисто, раздражение Бернардо усилилось. Его взгляд метнулся к испорченным документам на столе, а затем снова к сыну, при этом у него дернулась мышца на челюсти. «Черт возьми, ты можешь хоть секунду сдержать свой гнев?!» — рявкнул он, в его голосе звучали гнев и отчаяние. «Я пытаюсь говорить с тобой как мужчина, а ты ведешь себя как чертов избалованный ребенок!» «Так скажи же!» — рявкнул Каллисто. Взгляд Бернардо резко вернулся к лицу сына, когда голос мальчика эхом разнесся по комнате. Он был на грани срыва, желание физически поставить мальчика на место усиливалось с каждой секундой. «Что?! Что твоя мать заболела из-за меня? Что твой дом был разрушен из-за меня? Ты хочешь, чтобы я это признал?! Хорошо!» Он сжал челюсти, лицо его исказилось от гнева и боли, следующие его слова едва слышно перешли в рычание. "Что я разрушил вам обоим жизнь? Это то, что ты хочешь услышать?!" Каллисто отступил. «Вот именно... Ты даже не пытался быть отцом... Ты просто... Ужасный». Парень ушёл, стыдливо глядя на Луку. Эти слова пронзили Бернардо, как нож масло. Он стиснул зубы, сердце его сжималось от вины и сожаления, когда он смотрел, как сын выходит из комнаты, а дверь захлопывается за ним. На мгновение он замолчал, не отрывая взгляда от закрытой двери. Лука, тихо стоявший в углу, заговорил необычайно тихим голосом: «Ты же знаешь, что он не это имел в виду, Дон…Дон Торризи…» — сказал Лука, сделав шаг вперёд. Взгляд Бернардо неохотно оторвался от закрытой двери и остановился на Луке, который теперь стоял на несколько шагов ближе. Он глубоко вздохнул, напряженная атмосфера в комнате была почти осязаемой. Он знал, что произойдет, и приготовился к неизбежному. «Что?» — резко спросил он, в его голосе все еще звучала затаенная злость. «Каллисто не ненавидит тебя... Он ненавидит Дона... Он ненавидит саму систему этого мира... Эра была права, когда сказала, что этот мир не для него». У Бернардо перехватило дыхание от этих слов. В глубине души он знал, что это правда. Каллисто не подходил для мира, в котором они жили, – мира насилия, власти и жадности. Мира, в который Бернардо сам добровольно погрузился. Он закрыл глаза, боль от этого осознания почти захлестнула его. Несмотря на сильное желание защитить сына, он обнаружил, что бессилен перед тем самым миром, в создании которого сам же и принимал участие. "Черт возьми..." — прошептал он, в его голосе звучали сожаление и вина. Когда Лука ушёл поговорить с Каллисто, к Бернардо подошёл Тино, советник. «Мальчика нужно наказать за то, что он сказал. Он слишком наглый», — сказал старик Бернардо переключил внимание на Тино, и слова советника вызвали в его глазах вспышку раздражения. «Наказать?» — повторил он, ужесточая тон. «За то, что высказал свое мнение? За то, что был чертовым подростком?» «Бернардо, не забывай, что его нужно воспитывать... Дай мне с ним поговорить». - Тино сложил руки на груди. Бернардо крепко сжал челюсти, инстинкты подсказывали ему отказаться. Он не хотел, чтобы кто-либо, особенно Тино, занимался ситуацией с Каллисто. Мальчик был его ответственностью, его сыном, и он боялся мысли о том, что другой мужчина будет его наказывать. Но настойчивость советника была непоколебима, и Бернардо с неохотой уступил. "Хорошо..." — вздохнул он, неохотно кивнув в знак согласия. --- Руины возле поместья Торризи. Ночь. Люди Тино избивали Каллисто, после чего тот начал кашлять кровью. Тино смотрел на него, когда один из его людей схватил Каллисто за волосы и заставил его посмотреть на Тино. Бернардо молча наблюдал за происходящим издалека, скрываясь в тени. Гнев и отвращение терзали его, когда он смотрел, как люди Тино избивают его сына, а звук их ударов эхом разносился в ночном воздухе. Когда они схватили Каллисто за волосы и заставили его встретиться взглядом с Тино, Бернардо сжал кулаки, кипя от едва сдерживаемой ярости. Ему потребовалось все самообладание, чтобы остаться в тени, наблюдая за разворачивающейся жестокой сценой, не вмешиваясь. Это был не урок. Это был ритуал. И алтарём для него служили развалины старого храма неподалёку от поместья Торризи. Полночь отлила мраморные обломки в лунный свинец. Воздух пах сыростью веков, пыльцой кипарисов и теперь — медью крови. Каллисто лежал на спине среди щебня и колонн, будто распятый на ломке плит. Его тело, днём летящее в бешеном танце, теперь было сломано и тяжело. Он не стонал. Он кашлял. Каждый спазм выгибал его дугой, выплёвывая на древний камень слюну, густо замешанную на алой, пенистой крови. Звук был влажный, хриплый, кощунственно живой среди мёртвых камней. Люди Тино стояли вокруг него, как теневые дьяконы этого чёрного обряда. Их было трое. Одежда — тёмная, безликая, впитавшая ночь. Лица — просто бледные пятна в темноте, лишённые черт. Они совершали действо. Первый, массивный и неповоротливый, как глыба, просто пинал. Короткий, тяжёлый удар подкованным носком в солнечное сплетение. Раз. Пауза, пока тело на земле дёргается в немом крике. Два. Удар по ребру — глухой щелчок, сливающийся с хрустом древнего известняка под ногами. Это была механика. Как дробят камень молотом для фундамента. Второй, с цепкими, жилистыми руками, присел на корточки. Когда Каллисто, теряя связь с реальностью, инстинктивно попытался отползти, эти руки впились ему в волосы и припечатали затылок к резной розетке на поваленной плите. Лик какого-то забытого святого теперь смотрел ему прямо в лицо. Человек не бил. Он фиксировал жертвоприношение. Его дыхание было ровным, а взгляд пустым, будто он придерживал не юношу, а бревно. Третий не участвовал. Он стоял на обломке алтарной преграды, чуть выше, и молча наблюдал. Лунный свет серебрил контур его плеч. Он не курил. Он был метрономом и свидетелем. Его роль — контроль над временем и смыслом. Холодный, оценивающий взгляд скользил не по избиваемому телу, а по опушке леса, по тропинке к поместью, отсчитывая секунды, отпущенные на наказание. Он был воплощённой волей Тино здесь, среди развалин. Не было слов. Не было издёвок. Только четыре звука в святилище тишины: 1. Глухой, сочный стук — тело о камень, камень о тело. 2. Хриплый, клокочущий кашель, разрывающий ночь. 3. Тихий хруст — подошвы по битой плитке. 4. Дальний крик совы — единственный свидетель из мира живых. Это и было самым страшным. Сакральное безразличие. В их движениях не было даже злобы. Только холодная, церемониальная точность. Они не хотели убить. Они хотели освятить новый порядок. Каждый удар был заклёпкой в латах дисциплины. Каждый хриплый выдох Каллисто — фимиамом, возносимым не богам, но власти его отца и её безжалостному механизму. Наконец, Наблюдающий на камне едва кивнул. Удары прекратились. Тот, что держал за волосы, разжал пальцы. Голова Каллисто с глухим стуком упала на камень, лицом к лику святого. Массивный сделал последний, будничный тычок ногой в бедро, проверяя степень смирения. И они растворились. Тени слились с другими тенями, шаги пропали в шелесте листвы. На развалинах остался только Каллисто. Он больше не кашлял. Лунный свет падал на его лицо, на струйку крови, ползущую из уголка рта по мрамору, будто повторяя узор древней трещины. По щеке текли слёзы, смывая пыль и кровь. Не от боли — тело уже отключилось. А от абсолютной, леденящей ясности. Ясности того, что его свобода, его бунт, его дневной восторг — были всего лишь иллюзией, спектаклем. А реальность — это эти холодные камни, этот медный вкус во рту и безликие люди, которые в любой момент могут вернуть его в прах. Даже здесь, у стен дома его отца. Особенно здесь. Бернардо молча наблюдал, как разворачивалась эта сцена, словно кошмар. Каждый удар по телу сына вызывал волну ярости, но он оставался в тени, каждая мышца его тела напрягалась от желания выбежать и остановить избиение. Но он оставался в тени, крепко сжав кулаки, наблюдая за жестоким ритуалом. --- Поместье Торризи 02:45 Эра закричала, пытаясь напасть на Тино; они стояли в комнате Каллисто в восточной части дома. Ее держал Чезаре, который шептал какие-то проклятия на итальянском. На кровати, весь в бинтах, лежал Каллисто, едва живой. «Не смей приближаться к моему сыну!» — закричала девушка и вырвалась из объятий Чезаре. Тино, как всегда спокойный и равнодушный, наблюдал за происходящим холодным взглядом, ничуть не смущенный гневом Эры. «Успокойся, женщина», — сказал Тино ровным и бесстрастным голосом. «Твоему сыну нужно было узнать свое место. Он должен понимать, кто здесь главный». «Отпусти меня!» — прошипела Эра, и Чезаре отпустил её . «Послушай, старый, сварливый урод…» — начала она, приближаясь к Тино. — «Если ты ещё раз тронешь моего сына, я сожгу это имение вместе с тобой и всеми остальными!» Взгляд Тино помрачнел, когда он услышал угрозу Эры. Он тихонько усмехнулся, забавляясь её бравадой. — Думаешь, я тебя боюсь, девчонка? — усмехнулся он, на его лице появилась жестокая улыбка. — Ты просто глупая женщина, которая говорит пустые угрозы. У тебя нет сил противостоять мне и моим людям. Эра прорычала: «Не смей обращаться со мной и моим сыном как с рядовыми! Даже если ты советник Бернардо, ты не имеешь права трогать МОЕГО сына!» Выражение лица Тино стало еще более зловещим, когда Эра заговорила. Он резко протянул руку, схватил Эру за подбородок и грубо притянул ее к себе. «Послушай меня, ты, маленькая девчонка, — прошипел он ей в лицо. — В этом мире ты и твой сын принадлежите к семье Торризи. Сами по себе вы — ничто. Я понятно объяснил?» «Тетя Эра, пожалуйста, успокойтесь…» — начал Чезаре. Эра подошла к кровати сына . «Завтра мы возвращаемся в Америку…» — прошипела она, садясь на край кровати и обнимая сына. «мой сын… Всё будет хорошо… Я заберу тебя от этого ужаса…» — прошептала она. Тино фыркнул, в его голосе звучала смесь раздражения и насмешки. — Возвращаешься в Америку? — усмехнулся он. — Откуда ты берёшься, что можешь просто уйти отсюда? Думаешь, ты и твой выродок сможете выйти из-под защиты Торризи? Ты обманываешь себя, девочка. «Я дочь Дона Карлеоне, и я не потерплю ваших выходок. Карлеоне никогда не преклонят колени перед Торризи». Эра прошипела, словно змея. При упоминании имени Дона Карлеоне Тино приходил в ярость. Этот конкурирующий мафиози был для него занозой в боку, а тот факт, что Эра была его дочерью, только усиливал ненависть Тино. «Этот старый дурак Карлеоне?» — выплюнул он, в его голосе сквозило презрение. — «Ты думаешь, твои связи с ним делают тебя здесь неприкасаемой? Подумай еще раз, женщина». Чезаре зашипел, глядя на Тино, затем сел рядом с Каллисто и осторожно нащупал его вену на шее. Он проверил пульс. «Она любимица дяди! Заткнись, Тино!» В глазах Тино вспыхнула злость от неуважительного обращения Чезаре. Он уже собирался наброситься на него, но слова Чезаре, казалось, до него дошли. «Любимица дяди?» — повторил он, сузив взгляд, глядя на Эру. «Это правда?» «Старый дурак!» — рявкнул Чезаре. — «Ты думаешь, она здесь зря живёт?! Каллисто — сын дяди Бернардо, а Эра — его любимица!» Глаза Тино расширились от удивления, когда до него начала доходить правда. Осознание того, что Эра находится под защитой не кого иного, как самого Бернардо Торризи, вызвало в нем волну удивления и осторожности. "Я... я не знал..." — пробормотал Тино, на мгновение потеряв свою обычную самоуверенность. Чезаре обнял руку Каллисто, глядя на Эру, которая плакала из-за своего сына. Тино почувствовал укол вины и дискомфорта, наблюдая, как Эра плачет у постели своего сына. Это зрелище резко контрастировало с холодным, отстраненным образом, который он хранил в своем воображении. «Я… я не знал», — повторил Тино, теперь уже тише. Он откашлялся, пытаясь взять себя в руки. «Я бы не стал трогать этого мальчика, если бы знал, что он сын Бернардо…» «Не знал?.. Все знают... И ты единственный, кто не знал ?» — прошипела Эра. Тино снова ощетинился под язвительным тоном Эры. Было унизительно осознавать, что он не только не знал о настоящем проис хождении Каллисто, но и все остальные уже знали. «Я…» — пробормотал он, пытаясь подобрать слова для оправдания. Но он понял, что его невежеству нет оправдания, и замолчал. P.S: В конце главы в этой ситуации имелось ввиду что Типо совершенно не признавал факта что Каллисто сын Бернардо. Он слышал слухи, но сам совершенно не верил в это. И факт что Бернардо разрешил "поговорить" с Каллисто только подсказал Тино что парень не кто-то близкий.