Часть 6

Первые кошмары к Ивану пришли не как крики. Хуже. Они не нарушали тишину. Они становились тишиной. Он засыпает — и не падает в сон. Проваливается. Как будто под ногами не кровать, а что-то мягкое, вязкое, тянущее вниз. И сразу — стол. Тот же. Слишком тот же. Кухня. Вечер, который не кончается. Свет жёлтый, как старый синяк. Гранёные стаканы. В одном — вода. В другом — тоже вода. Он не помнит, чтобы наливал. Часы. Тик. Так. Слишком громко. Как будто внутри головы. Кира напротив. Живая. Сидит ровно. Спокойно. Слишком спокойно. Смотрит. И улыбается. Не широко. Не радостно. Так… как улыбаются, когда уже всё решили. — Ну что ты так смотришь, Ваня… — мягко. Почти ласково. — Как будто прощаешься. ***  У него дёргается лицо. Он пытается ответить. Сказать что-то простое. Глупое. Обычное. Что-то, что вернёт всё назад. Но рот открывается — и внутри пусто. Слова не выходят. Как будто их выскребли. Потому что он уже знает. Знает раньше, чем думает. Знает глубже, чем может выдержать. Это не по-настоящему. — Ты… не должна так говорить… — голос шершавый, как будто он его порезал. Она склоняет голову. Чуть. С интересом. — А как я должна говорить? Он тянется. Через стол. Слишком быстро. Как будто боится, что она исчезнет, если он замешкается. Берёт её руку. Тёплая. Не просто тёплая — живая. С пульсом. С кожей. С весом. Он сжимает. Сильнее, чем нужно. Почти больно. — Никуда ты не уйдёшь, — слова вырываются, как будто он их держал зубами. — Слышишь? Я всё решу. Она смотрит. Долго. Слишком долго. Так смотрят не на человека. Так смотрят… когда прощаются с тем, кто ещё не понял. — Ты правда думаешь, что это решается? И в этот момент — он замирает. Не просто останавливается. Как будто внутри что-то щёлкает — и всё перестаёт двигаться. Потому что он не знает. Потому что он никогда не знал. Но признать — значит отпустить. — Да, — резко. Почти зло. — Да, решается! Слишком быстро. Слишком громко. Она не спорит. Даже не вздыхает. Просто кивает. — Хорошо… И убирает руку. Медленно. Слишком медленно. Как будто даёт ему шанс передумать. Он тянется обратно. Сразу. Панически. — Кира… Но её ладонь уже лежит на столе. И он видит. Сначала — не понимает. Потом — не хочет понимать. Потом — уже не может не видеть. На коже проступает тёмное. Пятно. Не синяк. Глубже. Как будто это не на коже. Как будто это из неё.  Он моргает. Не помогает. Пятно расползается. Как плесень. Как тень, которая не от света. Ещё. На запястье. На пальцах. Под ногтями. Он хватает её руку. Резко. Слишком резко. — Это что?! Она смотрит спокойно. Так спокойно, что становится хуже. — Это я, Ваня. У него перехватывает дыхание. — Что значит «ты»?! — слова ломаются. — Это болезнь, это лечится, мы… — Нет. Очень тихо. Почти без звука. Но режет сильнее крика. — Это уже я. Он отпускает её. Рывком. Как будто обжёгся. Как будто кожа у неё — чужая. — Не говори так… — и это уже не возражение. Это просьба. Почти детская. Она наклоняется ближе. Слишком близко. — Ты же видел бумагу. И вот тут — его накрывает. Не мыслью. Не страхом. А чем-то вязким, холодным, липким. Тем, что он задвигал в самый дальний угол. Тем, что нельзя произносить. Потому что если назвать — оно станет настоящим. — Я не верю, — быстро. Слишком быстро. — Я не верю, слышишь? Я всё сделаю! — Ты уже делаешь, — мягко. — Тогда зачем ты… — голос срывается. — Зачем ты так спокойно сидишь?! Она улыбается. И эта улыбка — невыносима. В ней нет борьбы. Нет надежды. Ничего, за что можно зацепиться. — Потому что я уже ухожу, Ваня. Тишина. Часы. Тик. Так.  Каждый удар — как игла под ноготь. Он вскакивает. Резко. Стул скрипит, но звук глохнет, как будто его съедают стены. — Нет. Одно слово. Тяжёлое. Как камень в горле. — Нет, ты не уйдёшь. Он обходит стол. Почти бежит. Хватает её за плечи. Сжимает. Сильнее, чем нужно. Сильнее, чем можно. — Смотри на меня! — трясёт. — Ты со мной! Слышишь?! Мы будем жить! Всё будет! Она смотрит. Прямо. И вдруг — очень тихо: — А ты будешь? Он замирает. — Что?.. — Когда меня не станет… — буднично. Почти равнодушно. — Ты будешь жить? Его отбрасывает назад. Не физически. Глубже. Как будто его вытолкнули изнутри самого себя. — Замолчи. — Будешь? — Я сказал — замолчи! Голос ломается. Трещит. Он хватается за голову. Пальцы в волосах. Тянет. Как будто можно вытащить из себя этот звук. — Я не могу это слышать… я не могу… Она встаёт. Медленно. Слишком медленно. Подходит. Каждый шаг — как отсчёт. — Вот поэтому я и хотела уйти раньше. Он резко поднимает голову. — Что?.. — Чтобы ты не видел. — Чего?! И она берёт его руку. Осторожно. Слишком осторожно. Как будто он может рассыпаться. Кладёт себе на грудь. И он чувствует — не отсутствие удара. Не пустоту как отсутствие. А пустоту как наличие. Как пространство, где должно быть что-то — и его нет. И это «нет» — плотное. Тяжёлое. Чёрное. Там нет её. Уже. Он вырывает руку. Резко. Панически. — Нет… нет, это не ты… это не ты… — Это я, Ваня. Шёпотом. Почти изнутри него. — Я уже исчезаю. Он пятится. Шаг. Ещё. — Нет… Она идёт за ним. Неотвратимо. — А ты держишься за то, чего уже нет. — Нет! Теперь почти крик. С надрывом. — Ты здесь! Ты стоишь! Ты говоришь! — Это ты меня держишь, — тихо. — Пока не отпустишь — я буду здесь. Здесь — ломается не он. Ломается всё. Мир. Логика. Смысл. Потому что он понимает. Сразу. Целиком. Без шанса отвернуться. — То есть… — голос рассыпается. — Если я… отпущу… Она смотрит прямо. Без жалости. — Тогда я уйду по-настоящему. Часы. Тик. Так. Как приговор, который повторяют, чтобы он стал окончательным. Он качает головой. Медленно. Бесполезно. Слёзы текут. Он их не чувствует. Как будто это не его лицо. — Я не могу… — Придётся. — Я не могу! Он бросается к ней. Хватает. Обнимает. Сильно. До боли. До хруста. — Я тебя не отпущу… слышишь?.. никогда… ни за что… Она стоит. Не обнимает. Руки вдоль тела. Пустые. И это — хуже всего. — Тогда ты будешь держать пустоту, — тихо. Он задыхается. Реально. Воздуха не хватает. — Пусть! — срывается. — Пусть пустоту! Только не… не это… Он утыкается в неё. Лбом. Лицом. Как будто можно спрятаться. — Не уходи… не уходи… не уходи… И вдруг — он чувствует. Сначала — странность. Потом — холод. Потом — ничего. Руки сжимают уже не её. Не тело. Не тепло. Просто воздух. Пустое место, которое ещё секунду назад было человеком. Он открывает глаза Кухня. Стол. Стаканы. Часы. Её — нет. *** Он просыпается. Резко. Как будто его вытолкнули. Садится. Дышит. Рвано. Глубоко. Бесполезно. Секунда. Две. Три. Он поворачивается. Кира рядом. Спит. Живая. Тёплая. Настоящая. Он смотрит на неё. Долго. Слишком долго. И в глазах — не облегчение. Хуже. Узнавание. Он ложится обратно. Очень осторожно. Как будто она уже может исчезнуть от лишнего движения. Смотрит в потолок. Там темно. Но ему кажется, что там что-то есть. Что-то, что ждёт. И шепчет: — Я не отпущу… Пауза. Длинная. Липкая. И почти беззвучно: — Даже если тебя уже нет.