Глава 3. Внутри.

      Сон навалился неожиданно. Невилл не помнил, когда именно перестал чувствовать под собой кровать, когда тишина спальни сменилась другим звуком — тяжёлым, похожим на дыхание огромного зверя. Он знал только, что снова провалился туда, откуда нет выхода.       Открыв глаза, Невилл понял, что дышать невозможно. Воздух казался густым и липким, забивал лёгкие, как вода. Юноша сел, судорожно сделав вдох, и увидел, что его одежда в чём-то липком, влажном. Пальцы, которые он поднёс к лицу, были красными. Кровь. Его? Вроде бы нет. Не его.       Невилл огляделся.       Большой зал стоял в руинах. Столы перевёрнуты, скамьи разломаны, свечи падали с потолка и тлели на полу, оставляя копоть и жирные пятна. Те четыре длинных стола, за которыми юноша завтракал ещё утром, были разбросаны. А на полу между ними лежали тела.       Невилл узнал их. Рон лежал лицом вниз, шея вывернута под неестественным углом, голова почти отделилась от плеч. Из разорванного горла вывалился сгусток тёмной, засохшей крови, похожий на печень. Гарри сидел, прислонившись к стене, и смотрел на Невилла пустыми глазами. Грудная клетка друга была вскрыта. Рёбра сломаны и торчали наружу. Там, где должны быть лёгкие и сердце, зияла пустота. Кровь текла из глазниц, густая, тёмная. Она стекала по щекам, капала на мантию и собиралась в чёрную лужу на полу.       — Гарри? — прошептал юноша.       Гарри не ответил. Из его раскрытого рта вывалился чёрный, распухший язык. И тут же на него, точно по сигналу, слетелись мухи.       Невилл встал, ноги дрожали. Кроссовки скользили в лужах крови. Он начал идти между телами. Гермиона лежала на спине, живот распорот от груди до таза. Из раны выглядывали внутренности — тёмные блестящие кишки, растянувшиеся по полу, и один их конец исчезал в темноте. Лицо подруги было спокойным, почти счастливым. Но на щеках, под глазами, кожа сходила лоскутами, открывая мышцы и кости. Из-под отслоившейся кожи сочилась мутная желтоватая сукровица.       — Невилл, — прошептала она. — П… Помоги мне.       Юноша побежал прочь. Прочь от этого ужаса. Ноги скользили, он падал, поднимался и снова падал. Кровь была повсюду. Она заливала пол, стены, потолок. Пахло железом и чем-то тошнотворным. Выбежав в коридор, Невилл остановился.       Коридора не было. Остались только стены, покрытые плотью. Она была старой, мёртвой. Стоило коснуться, и пальцы проваливались в мягкую, гнилую массу. Запах здесь был не кровавым, а гнилостным, как от давно забытого трупа.       Пол был устлан телами. Лицо Шеймуса было вдавлено, череп проломлен, и из дыры лезли мозговые извилины. Тело Дина было разорвано пополам, верхняя часть лежала у стены, нижняя у лестницы, а между ними натянулись тонкие серые кишки, блестящие в свете умирающих факелов. У Лаванды были вырваны из суставов руки. Пальцы ещё шевелились, цепляясь за пол и оставляя кровавые полосы.       — Невилл, — послышался тихий ласковый голос из темноты. — Иди сюда.       Юноша обернулся. В конце коридора, у лестницы, стояла мать в той же пижаме. Но её лицо казалось живым. Гладкая кожа, живые глаза, красные губы. Она улыбалась.       — Иди ко мне, — сказала мать. — Я жду.       Невилл отступил, наступив на что-то скользкое и мягкое. Взгляд упал вниз. На полу лежала девочка, второкурсница из Когтеврана, которая сидела напротив на завтраке. Лицо было целым. Но тело было распорото от горла до лобка, и из разреза, как из мешка, вываливались внутренности. Печень, желудок, кишки лежали рядом с ней. Пальцы её правой руки пытались двигаться и будто искали что-то в воздухе.       — Невилл, — прошептала она. — Почему ты не спас нас?       Юноша побежал дальше. Коридоры петляли, сворачивали, уходили вниз. Стены были покрыты мясом, из которого сочилась мутная вонючая жидкость, стекала к полу и собиралась там лужами. Невилл спотыкался, падал и вставал. Кровь была везде.       Класс зельеварения встретил его темнотой. Только один котёл булькал на столе, и в нём что-то кипело. Невилл подошёл ближе. В котле кипела кровь, а в ней плавали пальцы. Отрезанные, распухшие, они кружились в кипятке. А рядом, на столе, лежала отрубленная рука, сжатая в кулак. Юноша наклонился, и рука расслабилась, раскрывая ладонь. Там лежал фантик. Потрёпанный, мятый, тот самый, который он носил в кармане с детства. Бумага была влажной и тёплой. Развернув, Невилл прочитал: «Я всегда с тобой».       Крик вырвался из горла сам. Эхо разнеслось по пустым коридорам, отражаясь от стен чужими голосами. Невилл бежал сломя голову, натыкаясь на тела. Мать стояла в конце каждого коридора, ждала и улыбалась.       — Иди ко мне, — говорила она. — Мы будем вместе.       Во дворе было темно, небо затянуло облаками, и луна не светила. Земля была мокрой и скользкой. Невилл шёл, спотыкаясь, и вдруг понял, что под ногами не грязь. Кишки. Тонны кишков, переплетённых, скользких, они покрывали всю землю, как сеть. Они пульсировали и шевелились. В центре двора стояла мать.       — Ты пришёл, — сказала она. — Я знала.       Мать протянула руки. Кончики пальцев были тёмными, и с них капала кровь.       — Мы будем вместе, — повторила она. — Навсегда.       Невилл попятился, поскользнулся и упал, оказавшись на кишках. Они обвивали ноги и поднимались выше, будто проникали под одежду. Холодные, скользкие, они касались кожи с влажным чавкающим звуком.       — Нет, — шептал юноша. — Нет, нет, нет.       Мать приблизилась и наклонилась так, что они были почти лицом к лицу.       — Ты мой сын, — сказала она. — Ты должен быть со мной.       Её рука легла ему на голову, пальцы впились в волосы, кожу и череп. Он чувствовал, как они проникают внутрь, в мозг, заполняя его своими мыслями. Хотел кричать, но не мог — голос пропал, тело не слушалось. Невилл сидел в кишках, смотрел на неё и ощущал, как она входит в него, словно кровь или тьма. Он видел её глазами, слышал её ушами, чувствовал её пальцами. Они стали одним целым.       — Теперь мы всегда будем вместе, — сказала она его ртом.       Подчиняясь ей, юноша повернулся и медленно пошёл назад, в замок. Ноги сами несли его по коридорам, по телам, по крови. Он не чувствовал ничего, только холод и пустоту там, где прежде был он.       В Большом зале тела всё так же лежали на полу. Рон, Гарри, Гермиона. Юноша посмотрел на них её глазами. Пустые, мёртвые. Как и он.       Невилл сел за свой стол. На тарелке лежал фантик.       Вокруг было тихо. Только кровь капала с потолка, кишки шевелились на полу и мухи жужжали над мёртвыми лицами.

***

      Он открыл глаза. Соседняя кровать пустовала, но где-то внизу слышались смех и голоса. Обычное утро. Невилл сел. Тело не болело, голова была ясной. На тумбочке не было фантиков. Вообще ничего.       — Лонгботтом, ты встал? — крикнул Шеймус из коридора. — Опоздаешь на завтрак!       — Иду, — ответил Невилл.       Быстро одевшись, он спустился в гостиную. Гарри, Рон и Гермиона ждали у камина. Гермиона листала какой-то учебник, Рон с кем-то спорил о квиддиче.       — Выглядишь лучше, — заметил Гарри.       — Наконец-то выспался, — улыбнулся Невилл.       В Большом зале солнце светило в высокие окна, над столами кружили совы, кто-то смеялся, кто-то спорил. Юноша сел между Роном и Шеймусом.       — Нам повезло, — сказал Шеймус. — Похоже, Снейп сегодня в хорошем настроении, может, не будет контрольной.       — Ага, — кивнул Невилл.       Он слушал разговоры, смотрел на лица. Живые. Никто не лежал на полу с вывернутой шеей. Никто не смотрел пустыми глазницами. Всё было как раньше. Кошмар закончился. Улыбаясь, Невилл взял хлеб и намазал маслом. Рон рассказывал что-то смешное, Гарри смеялся, а Гермиона закатывала глаза. В груди разливалось тихое, спокойное тепло, словно забытое.       — А ты чего молчишь? — спросил Рон. — Ещё сонный?       — Немного, — ответил юноша.       Подняв кружку с тыквенным соком, он сделал глоток. Вкус был обычным. Всё было обычным. Невилл посмотрел на свои руки, лежащие спокойно на столе. Его руки. Он поднял голову и увидел девочку из Когтеврана напротив, через два места. Она жевала тост и листала журнал. В отражении чайника он увидел своё лицо и улыбку.       Всё хорошо. Всё точно закончилось.       — Невилл, — сказала девочка.       Он поднял глаза. Она смотрела прямо на него.       — Что? — спросил он.       — Ты мне нравишься, — сказала она.       И её губы широко распахнулись, обнажая чёрную пустоту вместо рта. Невилл смотрел, как лицо меняется: кожа серела, натягивалась на кости и трескалась. Глаза закатывались, показывая белки, покрытые кровавыми прожилками.       — Невилл, — спросил Рон. — Ты чего?       Невилл повернулся к Рону. Тот улыбался, но кожа на его щеке отслаивалась, как мокрая бумага, открывая тёмную, влажную плоть под ней.       — Ты чего? — повторил Рон. — Всё хорошо.       Невилл вскочил и огляделся. Большой зал был полон. Все смотрели на него. И у всех таяли лица, словно горячий воск. Кто-то уже стоял без глаз, кто-то держал отваливающуюся челюсть, кто-то сидел с разорванным животом, из которого вываливались кишки. И все они улыбались. Все.       — Невилл, — позвала она.       Он обернулся. Мать сидела на скамье напротив него, в больничной пижаме, босая.       — Теперь мы всегда будем вместе, — улыбнулась она.