Анатомия фантомного жара

Музыка обволакивала зал — сочная, с мягкими басовыми вибрациями, она звучала достаточно громко, чтобы задавать ритм, но не пыталась перекричать собеседников. Это место разительно отличалось от злачных притонов Омеги, где тяжелый, ядовитый воздух, казалось, был насквозь пропитан невидимым слоем сигаретного дыма, дешевого алкоголя и машинного жира. Там, на забитой до отказа космической станции, всё дышало порочной, пульсирующей сытостью и опасным драйвом. Здесь же, на Тессии, в воздухе витала хрупкая, почти осязаемая атмосфера ленивой безмятежности и утонченного лоска. Вдоль идеально гладких стен тянулись полукруглые, обтянутые белоснежной кожей диванчики, перед которыми уютно расположились круглые лакированные столики, поблескивающие в мягком неоновом свете. Под ногами приятно поскрипывал дорогой паркет из редкого светлого дерева, добавляя футуристичному интерьеру домашнего тепла. Прямо посередине зала монументальным островом возвышалась овальная барная стойка. Возле неё волус в начищенном скафандре о чем-то яростно спорил с невозмутимой барменшей-азари, смешно и эмоционально размахивая короткими руками. В самом дальнем, затененном углу возвышался массивный элкор. С характерной для его расы монументальной неторопливостью он монотонно бубнил что-то на ухо сидящему рядом турианцу, который задумчиво крутил в пальцах бокал. Внезапно автоматические двери бесшумно разъехались, и в клуб вальяжно вошла колоритная четверка, мгновенно приковав к себе внимание присутствующих. Человек и сопровождавшая его азари выглядели как единый, идеально выверенный дуэт, выдержанный в элегантной черно-белой гамме. На мужчине красовался безупречно сидящий черный пиджак, контрастирующий с кипенно-белой рубашкой, воротник которой украшали две тонкие серебристые полосы. Азари же выбрала облегающее вечернее платье, глубокий вырез на спине которого пересекали точно такие же серебряные линии, подчеркивающие её грациозную осанку. На их фоне кварианец казался яркой, вызывающей вспышкой — его скафандр сиял непривычной, ослепительной белизной. Вопреки всем стереотипам о зажатости и осторожности своей расы, он шел невероятно уверенно, с кошачьей грацией. Виолинт слегка приподнял руки в приветственном, театральном жесте, словно мировая звезда, снизошедшая до визита в провинциальный театр. Замыкал шествие кроган. Лингар шел тяжелой, вальяжной, раскачивающейся походкой, и во всем его массивном силуэте читалось такое непоколебимое превосходство, будто этот клуб — включая волуса, барменшу и само светлое дерево на полу — уже принадлежал ему по праву сильного. Не тратя времени на условности, он сразу же целенаправленно свернул к уютному угловому столику, за которым отдыхали три молодые азари. Реакция девушек на появление такого гостя последовала незамедлительно: первая взглянула на тяжелую фигуру крогана с явным, нескрываемых интересом; вторая — настороженно блеснула глазами, инстинктивно выпрямляя спину; третья лишь мельком, пугливо мазнула по нему взглядом и тут же скромно опустила глаза в свой напиток. — Привет, детки, — Лингар с глухим стуком оперся тяжелой трехпалой ладонью о край их столика, слегка нависая над девами. В его хриплом голосе послышались рокочущие, бархатные нотки. — Меня зовут Лингар, и, кажется, я только что отыскал трех самых интересных красоток во всем этом заведении. Он хищно улыбнулся. А из полумрака зала за каждым движением пристально, не отрываясь, следили две пары внимательных, выжидающих глаз. За кулисами этой шумной, ленивой Тессии, в полумраке за белым диванчиком, укрылись те самые две пары глаз. Сильмерия и Товенд наблюдали за представлением, которое устроили их спутники, и на губах азари заиграла легкая, ироничная улыбка. — Ты только погляди на это, — приглушенно прошептала Сильмерия, косясь в сторону углового столика, где вовсю распускал хвост Лингар. — Вот уж не ожидала, что наши парни способны на такое! Стоило вытащить их в приличное заведение, и в них проснулись великие соблазнители. — Ага, — тихо усмехнулся Товенд, не отводя взгляда от другой части зала. — С кроганом-то всё ясно, классический напор. А вот интересно, что там ей Виолинт плетет? Они синхронно перевели взгляды на белоснежный скафандр кварианца. Тот устроился на удивление вальяжно и, картинно активировав ярко-голубой голографический инструментон, демонстрировал какой-то динамичный ролик завороженно глядящей на него молодой азари. Виолинт слегка подался вперед, и даже через маску угадывалась его горделивая, самодовольная ухмылка. — Это у меня уникальный инструментон, детка, — звучный, с легким цифровым напылением голос кварианца долетал до них сквозь музыку. — На чистокровной протеанской технологии, с моими личными, уникальными наработками. Такого во всей республике не сыщешь. Азари рядом с ним только восхищенно приоткрыла рот, ловя каждое слово «звезды». — Послушай, Силь, — внезапный, посерьезневший голос Товенда заставил Сильмерию оторваться от созерцания кварианца и повернуться к командиру. — Расскажи о своей семье. На Омеге мы как-то не сошлись характерами для таких разговоров, а здесь... Самое время. Глаза Сильмерии инстинктивно прищурились. На мгновение в их лазурной глубине, подернутой неоновым светом клуба, заблестели мягкая задумчивость, глубоко запрятанная печаль и едва уловимое, горьковатое сожаление. Атмосфера лоска вокруг них словно померкла, уступая место чему-то очень личному. «Знаешь, — тихо произнесла она, устремив взгляд куда-то мимо Товенда, в сторону мерцающего огнями танцпола. — Мама никогда не стремилась к этой душной политической высоте. Ей всегда хотелось создавать что-то осязаемое, что можно прочувствовать собственными пальцами. Она реставратор. Но не тех скучных бумажных архивов и древних свитков, которыми так кичится на приемах бабушка, а… древних, тяжелых механизмов. Всяких приборов и реле, которые были забыты и заброшены еще до того, как этот сектор Галактики стал таким, какой он есть сейчас». Она коротко усмехнулась, вспоминая далекое детство, и ее голос стал заметно теплее, лишаясь привычной наемнической жесткости. «Представь себе картину: огромный дом, аристократический район, и всё это до потолка забито деталями, шестеренками, какими-то старыми, полувековыми энергоблоками, от которых вечно пахнет густым машинным маслом и резким озоном. Пока бабушка часами упражнялась в красноречии и высокомерных позах перед зеркалом, готовясь к очередному Совету, мама часами сидела в своем гараже — или, вернее, в огромной, заваленной хламом мастерской. Возилась с какой-нибудь ржавой, безнадежной рухлядью, ковырялась в узлах, пока та снова не начинала довольно и ровно гудеть. Для неё и сейчас нет ничего лучше в жизни, чем заставить дышать и работать вещь, которую все остальные сочли мусором и списали в утиль». Сильмерия медленно провела тонким пальцем по гладкому краю своего бокала, словно неосознанно рисуя в воздухе невидимые контуры инженерных инструментов. «Она могла потратить целую неделю, без сна и отдыха, только на то, чтобы идеально, до микрона, подогнать одну крошечную, капризную пружину. И знаешь, что самое забавное? Люди, которые приходят к ней в мастерскую, — это не те напыщенные интриганы, кто ищет политического одобрения или связей матриархов. Это простые работяги, суровые межсистемные пилоты, навигаторы грузовых барж, у которых поломалось что-то чертовски важное, что невозможно просто так починить или заменить в обычном, зализанном сервисном центре. Она для них — почти живая легенда. К ней едут через полсистемы, потому что знают: если уж она взялась за дело, механизм будет работать чище и лучше, чем только что сошедший с конвейера». Она сделала небольшой, неторопливый глоток, смакуя напиток, и внимательно, с легким прищуром посмотрела прямо на Товенда, словно ожидая его реакции на эту порцию откровения. «Бабушка буквально исходит ядом и бесится, когда видит на руках у мамы эти черные, несмываемые пятна от технической смазки, — Сильмерия коротко хмыкнула. — А мама в ответ просто пожимает плечами. Она нашла то, что делает её по-настоящему счастливой, и это… пожалуй, это единственная вещь во всей Галактике, которую бабушка не способна у неё отнять. Просто потому, что её политический ум не понимает ценности того, что нельзя выгодно купить или продать за голоса в Совете». Товенд слушал молча, не перебивая, и Сильмерия, заметив его взгляд в сторону все еще распинающегося перед азари кварианца, тихо продолжила: «Виолинт? — она покачала головой, и в этом жесте скользнуло глубокое профессиональное уважение, густо смешанное с дружеской иронией. — О, он с техникой на "ты", как никто другой в нашей команде. Его пальцы, когда он работает с тонкими системами корабля или кодами взлома, двигаются с такой бешеной скоростью, словно он исполняет какую-то древнюю, безумную, только ему одному понятную музыку. Куда уж мне с моим биотическим профилем до его виртуозности». Сильмерия сделала легкий, небрежный жест рукой, словно раз и навсегда отмахиваясь от любых сравнений с кварианским гением. «Но... кое-что от мамы я всё-таки переняла. Она никогда не учила меня дворцовым интригам, зато она научила меня "слушать" вещи. Когда ты с самых малых лет растешь среди шестеренок, оголенной проводки и разобранных приводов, ты перестаешь видеть в механизме просто мертвый набор железок. Это как в реальном бою — ты подсознательно учишься чувствовать чужой ритм, малейший сбой, уязвимое, тонкое место, которое вот-вот даст трещину под напором. Виолинт — он чинит и пересобирает саму структуру, по кодам. А я... я, скорее, умею с ходу находить те самые скрытые "дыры", через которые можно пройти насквозь, не сломав при этом саму систему». Она задумчиво, сквозь призму неоновых бликов посмотрела на свои ладони. «Это не про безупречное мастерство владения инструментом, как у нашего кварианца. Это про глубокое понимание внутренней логики того, что создано чьими-то руками. Если мне нужно открыть наглухо запертую дверь, которая не поддается обычному электронному взлому, или заставить старый, полумертвый челнок завестись в критический момент под обстрелом, я не буду танцевать с кодами и подбирать дешифраторы так, как это делает Виолинт. Я просто... надавлю. Внутренней силой или биотикой, именно там, где нужно, чтобы система сама затрещала и "сдалась". Мама всегда называла это "интуитивной механикой"». Сильмерия едва заметно, очень тепло улыбнулась, на мгновение полностью вернувшись мыслями туда — в пахнущую озоном и старым маслом родную мастерскую. «Так что да, в полевых условиях я могу сладить с чем угодно, что требует не столько изящества, сколько настойчивости. Но, признаться, наблюдать за Виолинтом — это как смотреть на ювелира, работающего с бриллиантами. Я же, скорее, тот, кто просто знает, как выбить дверь, если ключ потерян».Товенд молча выслушал её, переводя взгляд с задумчивого лица Сильмерии на её ладонь, всё ещё сжимающую бокал. Рассказ об интуитивной механике, о доме, забитом шестерёнками, и о матери, выбравшей ржавое железо вместо напыщенного Совета, зацепил в нём какие-то глубокие, давно похороненные струны. Он криво усмехнулся, глядя в свой напиток, в котором лениво дрожали неоновые блики потолка. «Мастерская, говоришь... — Товенд качнул головой, и его голос прозвучал глухо, с едва заметной хрипотой. — Красиво. У меня вот ничего подобного не было. И семьи, в общем-то, тоже. Земля — она, знаешь, разная. Пока одни смотрят на пасторальные картинки Альянса с зелёными лугами, другие выживают в серых, бесконечных мегалополисах, где неба из-за смога и высоток годами не видно». Он откинулся на спинку полукруглого дивана, закинув руку на спинку, и уставился куда-то в потолок, словно прокручивая в голове старую, выцветшую киноленту. «Я рос в одном из таких низов. Никаких тебе фамильных архивов, никаких бабушек-матриархов. Из всех развлечений — смотреть, как над головой, между шпилями небоскрёбов, пролетают чистенькие, дорогие аэрокары тех, кто урвал от этой жизни кусок пожирнее. Для нас, пацанов с нижних ярусов, эти машины были чем-то вроде заветного билета. Символом того, что ты можешь подняться над всей этой грязью». Товенд сделал глоток, и на его губах снова появилась эта жёсткая, сухая усмешка. «И я загорелся. Это была чистая, маниакальная идея-фикс. Я пахал как проклятый на самых паршивых, копеечных работах, таскал грузы, перебирал чужой хлам в доках, экономил на каждой банке дешёвого пайка. Никакой личной жизни, никаких друзей — только счёт в банке, который рос доползком, по паре кредитов в неделю. И знаешь что? Я накопил. Своими руками, горбом заработал на этот чёртов аэрокар».Тот же самый смог, те же самые рожи, только в дорогих костюмах, и та же безнадёга, просто упакованная в красивую обёртку. Земля казалась мне клеткой, сколько бы высоты ты ни набирал. И тогда я подумал: если эта штука может летать над небоскрёбами, почему бы ей не взлететь повыше? Я забил багажник до отказа топливными элементами, пропатчил движок, выжал из него всё до последнего винтика и просто рванул на этом же аэрокаре прямиком в верхние слои атмосферы, к грузовым докам портов. Свалил в космос на собственной колымаге, оставив Землю далеко внизу. И вот ни разу, Силь, ни разу с тех пор не пожалел». Сильмерия внимательно посмотрела на него, улавливая этот жёсткий, безумный ритм его прошлого. Контраст между её пахнущим озоном детством и его сумасшедшим побегом на перегруженном аэрокаре сквозь атмосферу Земли ощущался почти физически. А у барной стойки Виолинт в своём ослепительно белом скафандре как раз заливисто рассмеялся, с сумасшедшей виртуозностью прокручивая на инструментоне очередную схему для захмелевшей азари. Когда они наконец вернулись из клуба домой, оставив позади ленивую атмосферу Тессии, спорящего волуса и увязавшегося за азари Лингара, Товенд и Сильмерия наконец остались наедине.Глаза Товенда, только что светившиеся чистым, глубоким биотическим сиянием Сильмерии, округлились так, что едва не треснуло стекло фантомного шлема из его воспоминаний. Синее свечение «объятий вечности» погасло, оборвав ментальный контакт, и капитана с размаху вышвырнуло обратно в реальность. Но реальность эта потрескивала и плавилась. Его дыхание мгновенно сбилось, превратившись в хриплый, судорожный клекот, а по спине прокатилась волна такого бешеного, осязаемого жара, будто его только что швырнули прямиком в перегруженное ядро реактора. Товенд судорожно хватал ртом воздух, но легкие отказывались слушаться. Вся его нервная система горела: рецепторы сошли с ума, всё еще отчетливо, до безумия транслируя в мозг вкус её гладкой синей кожи на губах, запах озона, смешанный с ароматом холодного новерийского воздуха, и ту самую тяжелую, непреодолимую пульсацию в паху от картинки, которую азари только что за долю секунды выжгла в его сознании. Картинки, где он грубо, жадно, до хруста бронепластин брал её прямо там, в заснеженном коридоре, на глазах у ошалевшего крогана и замершего Виолинта. Сильмерия лениво отстранилась. В полумраке их комнаты её синие губы растянулись в сытой, порочной и бесконечно довольной ухмылке хищника, который точно знает, что его ментальный выстрел попал в самую цель. Она медленно, дразняще провела тремя пальцами по его груди, заставив Товенда невольно вздрогнуть всем телом, словно через него пропустили электрический разряд. — О... — выдохнул капитан, пытаясь вернуть контроль над собственным телом, которое после этих «объятий» отчаянно, до дрожи в коленях требовало бросить к чертям все разговоры и прижать эту синюю бестию к ближайшей переборке, чтобы воплотить галлюцинацию в жизнь. — Ты... ты что творишь, женщина?! У меня чуть инфаркт не случился! — Я просто материализовала твои скрытые желания, дорогой капитан, — замурлыкала Сильмерия, и её голос прозвучал как чистый, неразбавленный грех. — Ты тогда на Новерии так убедительно обещал Лингару устроить здесь сцену страсти, что я решила тебе немного помочь с визуализацией. Согласись, этот вариант финала нашей новерийской прогулки куда интереснее, чем перестрелка с Кайденом? Тем более, в моей версии Аленко так и не пришел... Мы были слишком заняты. Товенд все еще тяжело, рвано дышал, чувствуя, как адреналин мешается с яростным возбуждением. Он поймал её за запястье, останавливая дразнящие пальцы, и посмотрел прямо в её прищуренные, торжествующие глаза. — Ты невыносима, Силь. И раз уж мы сейчас дома, а не на Новерии... клянусь, тебе придется повторить каждую секунду этой твоей картинки. Без всякой ментальной магии. Лично. Азари лишь тихо, искушающе рассмеялась, ничуть не напуганная его угрозой.