Часть 1

      Луна, разбитая о черную воду залива, дробилась на тысячи холодных осколков. Дэя Риате шла, не чувствуя под ногами шероховатого бетона. В одной руке болтались изящные босоножки на каблуке – нелепый трофей с вечеринки, где она почувствовала себя окончательно чужой. В другой – сжимался комок платка, пропитанного слезами, которые теперь высохли, оставив только соленую стянутость на щеках и пустоту внутри. Густые вишневые волосы падали на лицо, скрывая его от редких прохожих.       Она не сразу поняла, что мостки кончились. Еще шаг – и нога повисла бы над ледяной пустотой. Но шаг не состоялся. Железная хватка сомкнулась на ее запястье и резко отдернула назад, к безопасности.       Дэя вскрикнула от неожиданности, обернулась и замерла. Перед ней стоял мужчина, которого нельзя было встретить ни на одной набережной ее мира. Высокий, как дверной косяк в старом соборе, широкоплечий. Его волосы, белые, как первый иней, ниспадали тяжелыми прядями до пояса, сливаясь с бледной кожей. Но глаза… глаза были нечеловечески голубыми, цветом перегретого льда. Он смотрел на нее не с беспокойством спасителя, а с холодным, изучающим раздражением, будто обнаружил потерянную вещь в самом неподходящем месте.       – Неужели за тысячу лет инстинкт самосохранения у вас атрофировался окончательно? – его голос был низким, бархатным, но в нем звенела сталь. Он не отпускал ее запястье.       – От… отстаньте! – вырвалось у Дэи, и она попыталась выдернуть руку. Его пальцы не дрогнули. Страх, острый и ясный, наконец прорвал пелену горя. – Я позову на помощь!       – Зовите. Они все равно не увидят меня. А вы перестанете выть и послушаете.       «Сумасшедший!» – пронеслось в ее голове. Она оглянулась: по набережной вдали шел мужчина с собакой. Дэя вдохнула полной грудью, чтобы крикнуть, и в тот же миг странный незнакомец провел свободной рукой по воздуху. От его пальцев отделились и поплыли в сторону прохожего сизые, холодные искры, похожие на светящийся иней. Они обволокли человека и собаку легкой дымкой, и те… просто развернулись и пошли обратно, абсолютно спокойно.       Дэя завизжала. Негромко, от ужаса, который сковал горло.       – Что вы сделали? Кто вы? – прошептала она, отступая, но он держал ее на месте.       – Я Даррен Эллохар. А вы, Дэя Риате, – моя головная боль, которая бродит по краям обрывов в неподходящее время. Но для другого мира, пожалуй, вы – Даэринна. Последняя искра Дакмара.       Его слова не складывались ни в какую логику. Экзамены, бар, ссора с подругой – ее мир был тесен и понятен. В нем не было места беловолосым гигантам, говорящим о канувших королевствах.       – Вы… вы сумасшедший, – выдавила она. – Отпустите меня. У меня есть большая собака, и…       – Цербер? – Даррен едко поднял бровь. – Милое создание. Спит на моих сапогах, когда я жду вас у вашего дома. Кстати, ваш «телефон»… – Он нахмурился, произнося это слово с нескрываемым презрением, и другой рукой достал из складок своего странного, похожего на камзол, одеяния яркий осколок экрана и пластика. – Этот шумящий артефакт отвлекал вас. Я устранил помеху.       Увидев обломки своего единственного ценного приобретения, Дэя испытала прилив чистой, белой ярости.       – Вы что себе позволяете?! – она замахнулась на него свободной босоножкой. – Это мое! Вы не имеете права! Я вызову полицию! Я…       – Вы будете молчать, – его голос упал до опасного шепота, а в глазах вспыхнул тот самый синий огонь. Не метафорический. В глубине зрачков заплясали холодные, сжигающие все эмоции кроме страха, язычки пламени. В воздухе запахло озоном и морозом. – У меня нет времени на ваши детские истерики, Даэринна. Этот мир – ваша тюрьма, а вы даже не чувствуете цепей. Вы должны вспомнить кто вы. Должны.       – Я ничего не должна незнакомому маньяку! – крикнула она, отчаянно дергаясь. – Я – Дэя! У меня есть родители, экзамены, работа! Я не ваша Даэринна!       Даррен вдруг отпустил ее запястье. Дэя отшатнулась, потерла онемевшую кожу. Он смотрел на нее, и синий огонь в его глазах погас, сменившись странной, почти усталой укоризной.       – Работа. В этом злачном месте, где пахнет перегоревшим маслом и тоской? – он кивнул в сторону огней ночного города. – Вы подаете напитки существам, которые и на полпути к своей истинной сути не развились. Вы гонитесь за бумажками с портретами мертвых королей. Вы спите под шум ящика с мелькающими картинками. И называете это жизнью.       Его слова били точно в больное пустое место. В ту самую смутную тоску, которая и привела ее сегодня на этот мостик. Но это была ее тоска. Ее жизнь. И он не имел права.       – Уходите, – тихо сказала Дэя, поднимая голову. Карие глаза встретились с ледяными голубыми. – И не смейте преследовать меня. Иначе… иначе я действительно что-нибудь сделаю.       Даррен Эллохар усмехнулся. Это была недобрая, печальная усмешка.       – Вы уже сделали. Вы родились. И пока я дышу, я буду приходить. Каждый день. У вашей школы. У вашей работы. У вашего дома. Пока вы не перестанете цепляться за эту жалкую пародию на существование. Время на исходе, Даэринна. Стены между мирами истончаются. И если вы не очнетесь вовремя, они рухнут – и погребут под обломками и этот ваш «неправильный» мир тоже.       Он сделал шаг назад, к краю набережной. Ветер, которого секунду назад не было, взметнул его белые волосы.       – Завтра. После вашей смены. Мы поговорим. И на этот раз вы будете слушать.       Он не растворился в воздухе. Он просто перестал быть. Одна секунда – высокий, плотный силуэт на фоне воды, другая – пустота, и только легкая рябь пробегает по отражению луны там, где он стоял.       Дэя стояла, сжимая в одной руке босоножки, в другой – осколки телефона. Сердце бешено колотилось. Страх, ярость, непонимание. И проклятое, неотвязное любопытство, тонкой струйкой пробивающееся сквозь весь этот ужас.       «Дакмар… Даэринна…»       Она резко развернулась и почти побежала к дому, к свету фонарей, к знакомому лаю своей большой, глупой собаки. К своему простому, понятному, неправильному миру. Но она уже знала, что завтра, после смены в баре, она будет его ждать. Потому что он был прав в одном – обычная жизнь внезапно показалась ей тесной и невыносимо плоской. А в его холодных синих глазах плясало настоящее, неподдельное пламя. ***       Этой ночью Дэя не могла заснуть. Тяжелый, теплый груз любимой собаки, пристроившейся в ногах, обычно успокаивал, но сегодня даже это не помогало. Мысли, как назойливые осы, кружились вокруг одного: белые волосы, синие глаза, холодный огонь в них. Рука сама потянулась к запястью — там, где его пальцы оставили невидимые, но ощутимые следы.       «Неужели за тысячу лет инстинкт самосохранения у вас атрофировался?»       Слова звучали в голове с пугающей четкостью, нарушая привычный тихий гул ночи — скрип старых половиц, дальний гул машин, равномерное дыхание собаки. Встреча на набережной начинала казаться сном, странным и ярким видением от переутомления и душевной боли. Но тогда откуда эта ледяная метка на коже? И осколки телефона в рюкзаке, такие реальные и острые на ощупь?       Ближе к утру изможденный мозг наконец отключился, но сон не принес покоя. Она проваливалась в беспокойные, обрывочные грезы, где коридоры школы растворялись в сизом тумане, а голос матери звал ее странным именем — «Даэринна». Проснулась она с ощущением, будто не отдыхала, а бежала всю ночь. Голова была тяжелой, веки налились свинцом, а в груди сидела тупая, щемящая тревога.       Утро она встретила разбитой. Солнечный свет, лившийся в окно, казался назойливым и фальшивым. Даже запах свежесваренного кофе, обычно такой приятный, сегодня вызывал легкую тошноту. Она механически собиралась в школу, пальцы плохо слушались, путая шнурки на кроссовках.       «Он сказал… ждать его после смены».       Мысль пронеслась, как холодный сквозняк. Дэя резко встряхнула головой, пытаясь сбросить оцепенение. Это просто сон. Стресс. Галлюцинация. Такого не бывает. Маги, другие миры, потерянные наследницы… Это из книг, из тех самых фэнтези-романов, которые она тайком читала ночами. Не из ее жизни, где главное — сдать экзамены, отработать смену и не забыть купить корм собаке.       Но почему тогда каждый шорох за окном заставлял сердце колотиться чаще? И почему в зеркале она видела не просто свое отражение с уставшими карими глазами, а будто бы кого-то чужого, заглядывающего на мгновение из глубины?       День в школе пролетел, как один длинный, смазанный и очень тихий кошмар. Слова учителей доносились будто сквозь вату, формулы и даты тут же выскальзывали из памяти, оставляя после себя лишь чувство пустоты и нарастающей тревоги. Дэя ловила на себе взгляды одноклассников — обычные, живые, озабоченные своими мирскими делами: кто с кем поссорился, кто куда поступает, какие сплетни запустить. Их реальность казалась ей теперь невероятно далекой, почти наивной. Как будто она смотрела на аквариум с яркими рыбками, сама оставаясь по ту сторону толстого стекла.       После последнего урока она почти машинально собрала вещи и поплелась на работу. Каждый шаг давался с усилием. Мысль о духоте бара, липких столах, запахе пережаренного лука и томлящемся в воздухе дешевом пиве вызывала физическое отвращение. Особенно — предстоящие ухмылки, «девчонка, улыбнись», похабные шуточки полупьяных завсегдатаев, от которых раньше она просто отмахивалась, закатывая глаза.       Но скоро, — упрямо напоминала она себе, упираясь взглядом в потрескавшийся асфальт. — Скоро будет платье. Настоящее, красивое. Не с чужого плеча. И туфли, на устойчивом каблуке, чтобы не спотыкаться. А потом… билет. В столицу. Общежитие. Своя комната. Никаких ночных смен. Только учеба, библиотека, новые люди…       Эти мысли были ее якорем, маленьким, теплым огоньком в наступающих сумерках. Простыми, понятными, человеческими мечтами. Не королевствами, не наследием, не магией. Платье, билет, свобода.       В подсобке бара, натягивая неудобный форменный фартук, она поймала свое отражение в потускневшем зеркале. Девушка с вишневыми волосами и синяками под глазами. Обычная. Просто Дэя.       — Ты сегодня какая-то серая, — бросила Настя, коллега, щелкая жвачкой и поправляя слишком яркую помаду. — Парень бросил? Или школа заела?       — И то, и другое, — буркнула Дэя, не вдаваясь в подробности. Гораздо проще сделать вид, что твоя вселенная рухнула из-за мальчика и оценок.       Смена началась. Все было как всегда: заказы, подносы, фальшивые улыбки, чаевые мелочью. Шум, гам, музыка из старой колонки. Дэя работала на автомате, тело помнило все движения, освобождая разум для внутренней бури. Она то и дело бросала взгляд на дверь, на затемненные окна, за которыми уже сгущалась ночь. Ждала. И сама не знала, чего больше — чтобы он пришел и это странное ожидание наконец закончилось, или чтобы никогда не появлялся, подтвердив, что вчерашнее было лишь галлюцинацией.       И тогда, в самый разгар вечера, когда она несла поднос с пустыми кружками, воздух в углу у дальнего столика — того, что всегда был в тени, — заколебался. Не дрогнул свет, не раздался звук. Просто пространство будто сжалось и выдохнуло ледяной холодок. И на секунду, всего на долю секунды, она увидела его. Даррена. Он стоял там, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Его белые волосы были незримым пятном света в полумраке, а голубые глаза, холодные и оценивающие, пристально смотрели прямо на нее. В них не было огня, только спокойная, неумолимая уверенность.       Он не двигался, не приближался. Он просто был. Наблюдал. Как будто проверял, помнит ли она его слова. Как будто напоминал: время идет. Его фигура казалась и реальной, и призрачной одновременно — очертания немного дрожали, как мираж в зное.       Дэя застыла на месте, поднос едва не выскользнул из онемевших пальцев. В ушах зазвенело, заглушая гомон бара. Она не могла отвести взгляд.       А потом кто-то громко позвал: «Эй, официантка! Счет!»       Она моргнула. И на том месте, в углу, было лишь пустое пространство, темная обшарпанная стена. Никакого беловолосого незнакомца. Только ледяная дрожь, пробежавшая по спине, и колотящееся сердце говорили о том, что это не было игрой света и тени. Он был здесь. И он ждал. Она чувствовала его присутствие.