Часть 2

      Выйдя из кафе, Дэя вздохнула с облегчением. Воздух был прохладным и свежим после липкой духоты бара. Эти лишние пятнадцать минут свободы казались подарком судьбы. Она только собралась закутаться в тонкую куртку, как сердце ее бешено забилось, а потом словно замерло, пропустив удар.       Он стоял в тени старого вяза, напротив кафе. Не скрываясь. Его высокая фигура была неподвижна, белые волосы светились в свете уличного фонаря, как призрачное серебро. В этот раз он не возник из ниоткуда — он просто ждал. И от этого было даже страшнее.       Дэя замерла на месте, инстинктивно сжав сумку. Она могла развернуться, убежать, закричать… Но ноги словно приросли к асфальту. И не только из-за страха. Было в этом ожидании что-то невыносимо тягостное и… предначертанное.       Даррен шагнул из тени. Его лицо при свете лампы казалось высеченным из мрамора — резким и усталым.       — Даэринна, — произнес он, и в его голосе не было сегодняшней грубой нетерпимости. Скорее — утомленное разочарование.       — Я не Даэринна, — тут же выдохнула она, но уже без прежней силы. Просто констатация факта, щит, за которым она пряталась.       — Ты не помнишь, — сказал он, не споря. Он подошел ближе, и Дэя не отступила. Он смотрел на нее так внимательно, будто искал в ее чертах что-то утраченное. — Ничего? Ни запаха дамарских сосен после дождя? Ни звука ветра в арках Белого дворца? Ни чувства… тяжести короны, которую ты носила на голове?       Она молчала. Внутри была только пустота и смутный стыд, будто она действительно что-то забыла, что-то очень важное, подвела кого-то.       — Я ошибался, — тихо произнес Даррен, и это признание прозвучало для него явно с трудом. — Давление, угрозы, грубая сила… это язык стен и тюремщиков, а не наставника. Проклятие, стеревшее твою память, прочнее, чем я думал. Оно не ломается. Его нужно… обойти. Растопить.       Он медленно поднял руку, ладонью вверх. На этот раз в его глазах не вспыхнул пугающий синий огонь. Вместо этого на ладони, прямо в воздухе, начал собираться легкий иней. Он сверкал, как пыльца из света и холода, постепенно формируя не предмет, а образ: крошечную, изысканную башню с ажурными мостами, парящую в облаках. Это была иллюзия невероятной красоты и печали.       — Дакмар, — прошептал Даррен. — Не королевство. Дом.       Дэя невольно сделала шаг вперед, завороженная. Сердце сжалось от необъяснимой тоски. Она протянула палец, боясь разрушить видение.       — Я… я не знаю этого, — сказала она, но уже с сомнением в голосе.       — Знаешь. Не умом. Кровью. Памятью костей, — его голос стал тише, настойчивее, но без прежней резкости. — Я не заставлю тебя вспомнить силой, Даэринна. Но я могу… показать дверь. А открыть ее должна ты сама. Согласись позволить мне помочь. Один шаг. Одно воспоминание. Не целое королевство. Просто… первый камень мостовой, по которой ты ходила.       Он смотрел на нее, и в его синих глазах теперь горел не огонь гнева, а холодное, упрямое пламя надежды. Он был все таким же пугающим, неземным, но его терпение было новым и опасным по-своему. Потому что противостоять грубости легко. А как устоять перед тем, кто предлагает ключ от двери в собственной душе, о которой ты даже не подозревал?       Дэя обняла себя, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. Страх никуда не делся. Но под ним, глубже, копошилось что-то иное. Жажда. Любопытство. Страшное, неудержимое желание узнать.       — Один шаг? — тихо переспросила она, глядя на дрожащую ледяную башню у него на ладони.       — Один шаг, — подтвердил он. — Сегодня. Только посмотри. Попробуй вспомнить. Большего я не потребую. Это… обещание. И она, к своему же ужасу и изумлению, медленно кивнула.       Он заметил, как ее плечи бессильно опустились под тяжестью не столько физической усталости, сколько информационного шока. Слишком много. Слишком быстро. Слишком невероятно. Вместо очередной попытки достучаться до ее памяти, Даррен молча указал подбородком на старую деревянную лавочку, притулившуюся в скверике через дорогу от бара.       — Присядь, — произнес он, и это прозвучало скорее как забота, чем приказ, хотя и обернутое в его обычную прямоту.       Дэя, не в силах сопротивляться, покорно последовала и опустилась на прохладные доски. Он сел рядом, оставив почтительную дистанцию, но достаточно близко, чтобы его низкий голос не терялся в ночном шепоте города.       — Не нужно сразу вспоминать королевство, — начал он, глядя не на нее, а на темноту между деревьями. — Сначала… детали. Палитра, из которой оно складывалось. Запахи. Свет.       Он снова поднял руку, но на этот раз его пальцы не высекали иней. Они будто вытягивали краски из самого воздуха. На ладони расцвел не цветок, а целый куст ночного лаймара — растение с полупрозрачными, светящимися изнутри лепестками, которые начинали тихо звенеть, подобно хрустальным колокольчикам, под незримым ветром.       — Слышишь? — спросил Даррен. — Его называли «смеющимся светом». Ты любила гулять в таких зарослях. Говорила, что это как будто идешь сквозь созвездие, которое решило спуститься на землю и поприветствовать тебя.       Дэя завороженно смотрела на иллюзию. Она была не холодной, как предыдущая, а теплой, живой. Звук был едва уловим, но он проникал куда-то глубоко, вызывая странный отклик — не память, а чувство. Чувство тихой, чистой радости.       — Я… не помню, — прошептала она, но в ее голосе уже не было отторжения. Была мучительная жажда дотянуться.       — Не страшно, — ответил он, и его голос, всегда такой резкий, смягчился до непривычных полутонов. Он сменил образ. Теперь над его ладонью заплясали крошечные огоньки, но не синие, а золотисто-янтарные, теплые, как летний мед. — Фонарики-пылинки. Ими украшали залы во время Праздника Возвращающихся Зорь. Они пахли… — он прикрыл глаза, будто сам вдыхал призрачный аромат, — пахли теплым хлебом, корицей и чем-то неуловимо горьким, как первая осенняя трава. Ты, будучи еще совсем ребенком, пыталась их поймать и спрятать в карман, чтобы унести с собой. Они, конечно, рассыпались. Ты плакала.       Он рассказывал. Мягко, почти монотонно, как читают старую, хорошо известную сказку. Он показывал ей летающих рыбок с переливчатой чешуей, отражавшей цвета заката; показывал дождь, капли которого застывали в воздухе, прежде чем упасть, превращаясь в мимолетные алмазы; показывал огромные, похожие на опалы, цветы, которые раскрывались только под светом двух лун.       Дэя слушала. Сначала напряженно, затем все более расслабленно. Ее страх растворялся в этом потоке прекрасных, невозможных образов. Усталость накрывала с головой, как теплая волна. Веки становились тяжелыми. Его голос, рисующий миры, был убаюкивающим, гипнотическим. Грезы наяву смешивались с надвигающимся сном. В какой-то момент она перестала пытаться вспоминать. Она просто принимала. И в этой капитуляции была своя сладость. Возможно, он прав. Возможно, где-то в глубине души она действительно та самая девочка, гонявшаяся за светящимися пылинками…       Именно в этот миг, когда грань между реальностью и сказкой истончилась до предела, рядом оглушительно взревела автомобильная сигнализация. Резкий, пронзительный, уродливый звук врезался в магический покой, как нож в холст.       Дэя вздрогнула, как от удара током, и вскочила с лавочки. Сон как рукой сняло. Волшебные образы разлетелись, как дым. Перед ней был просто ночной сквер, грязноватая лавочка и странный мужчина с белыми волосами.       — Боже! — вырвалось у нее, сердце колотилось, гоняя по жилам адреналин. — Который час?! Меня дома заждались! Родители… они будут с ума сходить!       Она метнулась к своей сумке, с ужасом представляя себе тревожные звонки, которые, конечно же, останутся без ответа — телефон-то разбит.       Даррен не стал ее останавливать. Он откинулся на спинку лавочки и усмехнулся. Усмешка была кривой, почти человеческой в своей доле цинизма.       — Успокойся. Они не волнуются, — произнес он с непоколебимой уверенностью.       Дэя замерла, уставившись на него. — Что? Как это «не волнуются»? Я должна была быть дома час назад!       — Они думают, что ты в безопасности. Более того, — он медленно поднял на нее свой ледяной взор. — В последние дни, после моих визитов к ним… — он сделал паузу, давая ей понять весь ужас этой фразы «моих визитов», — они начали считать, что у их дочери появился… как вы тут говорите… «серьезный поклонник». Состоятельный. Старательный. Немного старомодный.       Он сказал это так просто, так буднично. Дэя почувствовала, как земля уходит из-под ног.       — Ты… ты приходил к моим родителям? — голос ее сорвался на шепот. — Что ты им сделал? Гипноз? Эти свои… синие искры?       — Я с ними разговаривал, — пожал он плечами, как будто это было самое естественное дело в мире. — Объяснил, что являюсь другом твоей… дальней родственницы из-за границы. Что прислан присмотреть за тобой, помочь с подготовкой к поступлению. И что, возможно, я питаю к тебе глубокую симпатию, которую надеюсь развить с их позволения. Твой отец, кажется, даже был польщен. Мать спрашивала, не из Швейцарии ли я. Люди охотно верят в простые и приятные для их картины мира истории.       Дэя стояла, не в силах пошевелиться. Весь ее внутренний мир, ее опора — родительский дом, их забота, их правила — оказались тихо и методично захвачены. Он не просто преследовал ее. Он встроился в ее жизнь. Создал себе уютную легенду.       — Ты сумасшедший, — прошептала она, но в этом уже не было силы. Было отчаяние. — Ты… ты вторгся. Всюду.       — Я защищаю, — поправил он, и в его глазах вновь мелькнула знакомая вспышка раздражения, быстро погашенная. — Создаю периметр. Каждый миг в этом мире для тебя опасен, Даэринна. Твои «родители», их беспокойство, их звонки… это щель в стене. Я ее заделал. Теперь ты можешь сосредоточиться на главном. На воспоминаниях.       Он встал, возвышаясь над ней. Магия вокруг него поутихла, но ощущение тотального контроля, которое он теперь излучал, было сильнее любой иллюзии.       — Иди домой. Спи. Они встретят тебя спокойными и будут спрашивать о твоем «ухажере». Играй свою роль. Это тоже часть подготовки. Завтра, — он сделал паузу, — завтра мы пойдем немного дальше. Не в воспоминаниях. На деле. Я покажу тебе место, где стена между мирами… особенно тонка.       Не дожидаясь ответа, он повернулся и растворился в тени аллеи, будто став ее частью.       Дэя осталась одна посреди ночи, с головой, гудевшей от противоречий: остатки прекрасных грез, леденящий ужас от его откровений и гнетущее понимание, что отныне даже ее дом больше не является крепостью. Он стал частью его плана. А она, даже осознавая весь ужас этого, уже не могла просто убежать. Потому что ключ от самой интригующей двери во Вселенной был теперь в его руках. И ей отчаянно хотелось его получить.       Утро пришло слишком быстро. Дэя пришла на кухню, ощущая себя вываленной в мысленной стиральной машине. Собака, чувствуя ее напряжение, пристроилась у ее ног, теплым боком прижимаясь к ее голени.       Мама, помешивая омлет на сковороде, обернулась. В ее глазах плавала знакомая капля тревоги, но не из-за опоздания — эта тревога была другого свойства, более приземленной и оттого, возможно, даже более горькой для Дэи.       — Выспалась, солнышко? — спросила мама, и в ее голосе прозвучала натянутая бодрость.       — Немного, — буркнула Дэя, наливая себе кофе. Рука дрожала, и ложка негромко зазвенела о край чашки.       За стол молча сел отец, раскрыв газету, но не читая. Через мгновение он опустил ее.       — Этот… молодой человек, — начал он, тщательно подбирая слова. — Даррен, кажется? Откуда он? Чем занимается?       Вопросы были естественными, отеческими. Те самые, что задают, когда дочь впервые приводит домой того, кто вызывает смесь любопытства и опасения. И оттого каждый из них был для Дэи ножом в совесть.       — Он… из-за границы, — выдавила она, уставившись в темную гладь кофе. — Дальний… родственник. Помогает с подготовкой.       — С подготовкой? — папа приподнял бровь. — Вчера вы довольно поздно «готовились». И выглядишь ты, прости, как после ночной смены на заводе, а не после репетиторства.       — Пап, он просто… много объясняет. Сложные темы. Голова раскалывается, — она потерла виски, и это не было полностью ложью. Голова действительно гудела.       — Он хороший? — вклинилась мама, поставив перед Дэей тарелку. Ее голос стал тише, интимнее. — Искренний? Не давит на тебя?       Он разбил мне телефон. Он гипнотизирует прохожих. Он врывается в мои сны и говорит, что я принцесса павшего королевства. — Нет, не давит, — прошептала Дэя. — Он… терпеливый. Правда.       Мама села рядом, положив руку поверх ее руки. Ее ладонь была теплой, шершавой от работы, бесконечно родной.       — Дэя, — начала она, и голос ее дрогнул. — Ты у нас взрослая. И умная. Я верю, что ты все понимаешь. Но… будь аккуратна с мужчинами, детка. Любыми. Они могут казаться идеальными, рыцарями, но… — она потупилась, подбирая слова, желая защитить, но не обидеть. — Я очень переживаю за твое будущее. У тебя вся жизнь впереди. Учеба, карьера. Не позволяй… мимолетным увлечениям все испортить.       Дэя поняла. Поняла с ледяной ясностью. Мама не говорила о замужестве. Она намекала на гораздо более простое и пугающее ее. Она боялась, что дочь, увлеченная вниманием взрослого, состоятельного, таинственного мужчины, совершит ошибку, последствия которой могут навсегда изменить ее жизнь здесь и сейчас. «Хотя бы до окончания школы…» — это недоговоренное висело в воздухе.       — Мам, — Дэя наконец подняла на нее глаза, и в ее карих глазах стояла такая тяжелая, недетская усталость, что мать едва заметно вздрогнула. — Мы с ним… мы не… это не так. Совсем не так. Он помогает. И точка. Спать ни с кем я не собираюсь. Мне и на себя-то времени не хватает.       Она сказала это с такой искренней, выстраданной горечью, что мама поверила. Поверила в главное — в то, что дочь еще не перешла ту самую черту. Ее лицо смягчилось, тревога отступила, уступив место обычной материнской озабоченности.       — Ладно, ладно, — засуетилась она, вставая. — Я же просто… Я твоя мать, я должна беспокоиться. Он, конечно, производит впечатление… солидного человека. Белые волосы — это рано, конечно, но, может, наследственное. И манеры… старомодные. Как из кино. Будь просто умницей.       Дэя кивнула, не в силах сказать больше. Она доела завтрак под тихий перешепот родителей, обсуждавших, не пригласить ли этого «Даррена» на воскресный обед, чтобы «пристальнее разглядеть». Каждое слово обжигало.       Вернувшись в свою комнату, чтобы собраться в школу, она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Глаза были сухими, но внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Он не просто встроился в ее жизнь. Он переписал правила. Он заставил ее самых близких людей стать невольными актерами в его пьесе, где она играла главную роль, даже не зная сценария. И худшее было в том, что часть этой роли — роль осторожной, разумной девушки, которой просто помогает благородный покровитель — была ей удобна. Она давала оправдание его присутствию. Она прикрывала пугающую правду.       Собака тычнулась холодным носом в ее ладонь. Дэя присела, обхватив мохнатую шею, и спрятала лицо в густой шерсти.       — Что мне делать? — прошептала она в теплый бок пса. — Он показывает мне сказку. А вокруг ткет паутину из лжи. И я… я начинаю в этой сказке нуждаться.       И когда она вышла из дома, сумка с книгами за спиной, то не просто огляделась по сторонам в поисках белых волос. Она ждала его появления сегодня. Потому что сегодня он обещал показать не образы. Он обещал показать место. И этот следующий шаг, каким бы пугающим он ни был, казался единственным способом выбраться из кошмара лжи — даже если для этого пришлось бы шагнуть в другой, куда более страшный и прекрасный кошмар.