Часть 6

      — Почему тебе больно? — Тьер повторил ее вопрос с театральной задумчивостью, делая шаг ближе, но так, чтобы оставаться между ней и Дарреном. — Потому что он — твоя самая старая рана, Даэринна. Рана под названием «доверие». Ты всегда доверяла ему слепо. Даже когда весь двор шептался.       Даррен, белый зверь, издал низкий, угрожающий гул, но не двигался с места. Его синие глаза были прикованы к Дэе, и в них читалась невыносимая мука.       — Не слушай его. Каждое его слово отравлено, — голос Даррена, сквозь звериные связки, звучал хрипло, но с невероятной силой убеждения. — Да, я привел его ко двору. Он был могущественным магом-одиночкой, изгнанником. Я видел в нем потенциал, который мог послужить Дакмару. Это была моя ошибка. Ошибка, за которую я расплачиваюсь тысячу лет. Но я не поднимал руку на короля.       — О, нет, руку ты не поднимал, — мгновенно парировал Тьер, наслаждаясь каждым словом. — Ты просто... отсутствовал. В ночь переворота, когда мне понадобились всего час и ключи от Южных ворот, которые знал только Командор гвардии, тебя не было на посту. Где ты был, Рэн? Он отпрянул, и по его белой шкуре пробежала судорога. Для Дэи это было подтверждением. Она видела его реакцию.       — Я... — начал Даррен, и его голос дрогнул. — Меня отозвали. Поддельным приказом, запечатанным... королевской печатью. Мне показалось... — он замолчал, сжимая когти в кулаки так, что из-под них посыпалась ледяная крошка.       — Тебе «показалось»? — Дэя выпрямилась. Ее голос, еще недавно полный слез, стал резким и холодным. Внутри нее что-то щелкнуло. Не память целиком, а понимание. «Так оценивают правду правители», — мелькнула мысль, чужая и родная одновременно. — Тебя, Командора, в ночь, когда темный маг, которого ТЫ привел, готовил переворот, «отозвали» фальшивым приказом? И ты даже не проверил? Не вернулся, почуяв неладное?       Ее вопросы висели в воздухе, острые, как скальпели. Даррен не находил слов. Его вина была не в предательстве, а в недостатке. В недостаточной бдительности. В слепоте, порожденной, возможно, уверенностью в своей силе и в лояльности того, кого он считал... другом?       — Он проверял, — вдруг тихо сказал Тьер, и вся его насмешливость на мгновение исчезла, сменившись холодной, расчетливой точностью. — Он отправился на Северный форпост, где, по приказу, якобы были замечены твари из Бездны. А когда вернулся... уже было поздно. Пепел падал с неба, а твой отец, король Рагдаш, лежал мертвый в тронном зале. Убитый магией, которую... — Тьер сделал паузу, давая ей додумать.       — Которую многие приняли за мою, — закончил за него Даррен, и его голос был полон бесконечной усталости. — Да. Он скопировал мой стиль. Мою сигнатуру. Чтобы вину возложили на меня. И многие поверили. Те, кто выжил. Я не мог остаться. Я мог только... спасти то, что было дороже всего. Тебя. И стереть твою память было частью плана твоего отца, Даэринна. Не моим. Он знал, что Риан не остановится, пока не найдет тебя. А я... я был козлом отпущения, который должен был увести охоту за собой. И я уводил. Тысячу лет.       Это была новая правда. Горькая, сложная. Дэя смотрела на демона-зверя, и в ее глазах боролись ужас, недоверие и проклятая, непрошенная жалость.       — Удобная история, — снова вкрадчиво вступил Тьер. — Мертвый король, живые не скажут. Остался только «верный» пес с красивой сказкой. Но давай проверим, принцесса. Ты помнишь Последний Ритуал? Тот, что проводил твой отец с тобой и с ним, в ночь перед падением?       Дэя нахмурилась. В голове всплыл обрывок: свечи, холодный камень пола под коленями, тяжелая рука отца на голове и... синее, теплое сияние, исходящее от кого-то напротив. Сияние, в котором был и холод, и обещание защиты.       — Что-то... — прошептала она. — Было синее...       — Синее. Как его магия, — мгновенно подхватил Тьер. — Ритуал Запечатывания Наследства. Король связывал твою жизнь и твои права на трон с тем, кого считал самым верным. Чтобы никто, даже убив тебя, не мог легко завладеть Дакмаром. Он доверил тебя... демону. Зная, что только существо с такой силой и такой продолжительностью жизни сможет охранять тебя веками. Он думал, что контролирует его. Но что, если демон решил, что лучший способ владеть троном — не охранять принцессу, а... жениться на ней, когда она вырастет? Или, если она окажется слишком строптивой... избавиться от конкурента, обвинив во всем меня?       Это была идеальная петля лжи, сплетенная вокруг зерен правды. Дэя чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног в прямом и переносном смысле. Она посмотрела на Даррена.       — Это правда? Про ритуал?       — Правда, — выдохнул он. Его демонический облик начал таять, как мираж. Чешуя и шерсть отступали, уступая место привычным, хоть и искаженным болью, чертам. Он снова стал Дарреном, высоким и бледным, с белыми волосами и сияющими синим инеем глазами. На его лице была написана такая откровенная агония, что в ней было невозможно сомневаться. — Он связал твою судьбу с моей силой. Чтобы я мог тебя найти в любом мире. Чтобы я мог защитить. Он... он верил мне. До конца. А я его подвел.       Он сказал это с такой беспощадной честностью по отношению к самому себе, что это прозвучало убедительнее любых клятв.       — Подвел, — безжалостно повторил Тьер. — И теперь хочет исправиться, заполучив тебя и трон. А я? Я лишь хочу восстановить Дакмар. Без коррумпированной старой крови. С новой, сильной магией. И для этого мне нужен легитимный ключ. Ты. Добровольно или нет. Но с ним, — он презрительно кивнул на Даррена, — у тебя нет выбора. Только иллюзия.       Дэя закрыла глаза. В ее сознании сталкивались два повествования, две правды, каждая со своей болью и своей логикой. Она чувствовала связь с Дарреном — тупую, ноющую боль, как от старой раны, и в то же время странное ощущение... безопасности, исходящее от этого же источника. И чувствовала холодную, притягательную опасность от Тьера, обещавшего силу и порядок ценой свободы.       Она открыла глаза. В них не было слез. Была решимость, хрупкая, как первый лед, и острая, как клинок.       — Вы оба, — сказала она тихо, глядя то на одного, то на другого, — видите во мне ключ. Наследницу. Приз. Никто из вас не видит меня. Дэю, которая боится, которая не понимает, которая хочет просто жить. И Даэринну, которую вы оба в чем-то предали: один — бездействием, другой — предательством.       Она медленно поднялась на ноги, отряхивая пепел с коленей. Ее карие глаза, отражавшие выжженную землю, внезапно вспыхнули золотым отблеском, точно таким же, как у Даэринны когда-то.       — Значит, вот мой выбор, — ее голос окреп, в нем зазвучали металлические нотки, чуждые семнадцатилетней официантке. — Я не буду призом в вашей войне. И я не буду судить, чья вина больше. Я хочу узнать. Сама. Все. И тогда... тогда я решу. Кому верить. И что делать с этим... — она неуверенно взмахнула рукой, и в воздухе перед ней дрогнула и рассыпалась мелкая искристая пыль — слабый, неконтролируемый всплеск магии, дремавшей в ее крови.       И этот жест, эта пробудившаяся искра силы, изменила все. В глазах Тьера промелькнул не расчет, а алчный, неподдельный интерес. В глазах Даррена — страх, но и гордость. Принцесса Дакмара не просто проснулась. Она отказалась быть пешкой. И теперь в этой игре на выжженной земле появилась третья сила — непредсказуемая, уязвимая и обладающая ключом ко всему.       Дэя не стала ждать их ответа. Повернувшись спиной к двум могущественным существам, мерявшимся взглядами, полными ненависти и древней вражды, она пошла. Просто пошла вперед, по выжженной, потрескавшейся равнине, что когда-то была сердцем цветущего королевства.       — Оставьте меня! Дайте время разобраться! — ее слова, брошенные через плечо, прозвучали не просьбой, а приказом. В них звенела та самая металлическая нота, не допускающая возражений.       — Я не могу тебя оставить, — голос Даррена был тихим, но упрямым. Он сделал шаг, чтобы последовать, но замер, ощущая на себе взгляд Риана. — Один раз я подвел. Больше — никогда.       — Тогда и я не уйду, — парировал Тьер, его улыбка стала сладкой, как яд. — Буду наблюдать. Направлять. Напоминать, моя принцесса, об уроках истории.       Даррен обернулся к нему, и по его телу пробежала волна синего, едва сдерживаемого пламени. Воздух снова затрещал от мороза.       — Спокойно, белохвостый, — Риан небрежно махнул рукой, и вокруг его пальцев заплясали багровые искорки. — Не навредим хрупкому психическому равновесию нашей дамы. Она хочет гулять по руинам? Пусть гуляет. Мы же, как джентльмены, последуем на почтительном расстоянии.       Это было лучшее из возможных решений. Они шли за ней — два теневых стража, два стервятника, внимательно следящие за каждым ее шагом и друг за другом. Напряжение между ними висело в воздухе плотнее пепла, но нарушить хрупкое перемирие, навязанное ее волей, не решался никто.       А Дэя шла. Ветер, которого не было минуту назад, поднялся и закружился вокруг нее. Он был не просто порывом воздуха — он был голосом. Тихим, полным скорби, шепотом тысяч забытых душ. Он ласкал ее лицо, запутывался в вишневых волосах, тянул за полу куртки. И она доверилась ему. Закрыла глаза на мгновение и позволила незримому проводнику вести себя сквозь поле смерти.       Ветер привел ее к груде черных, оплавленных камней, едва возвышающихся над равниной. Это были не просто руины — это был фундамент чего-то грандиозного. Ветер усилился, завыл тихой, чистой нотой, и начал сдувать с камней вековые наслоения пепла и пыли. Под серой коркой проступили очертания резных барельефов, обломков колонн с изящной, словно живой, листвой... и герб. Стертый, почти уничтоженный, но все еще узнаваемый: стилизованная птица Феникс, взлетающая из кольца синего пламени.       Ее дом. Сердце бешено заколотилось. Рука сама потянулась вперед, дрожа. Кончики пальцев коснулись холодного, шершавого камня, на котором угадывались остатки резьбы — возможно, подножия трона, возможно, порога ее дома...       И мир рухнул. ***       Звук вернулся первым. Смех. Звонкий, беззаботный детский смех — ее смех. Воздух наполнился ароматом — не пеплом, а запахом солнечного камня, цветущих в вазах экзотических растений и сладких пряников. Она открыла глаза.       Она бежала. Вернее, бежала маленькая девочка лет семи, с каштановыми, а не вишневыми, волосами, заплетенными в сложную косу. На ней было легкое платье цвета неба, расшитое серебром. Она бежала по бесконечному, сияющему мраморному коридору Белого Дворца, ее босые ноги звонко шлепали по теплому полу.       — Папа! Папа, смотри, что я сделала! — кричала она, сжимая в руке неуклюже слепленную из светящейся глины фигурку птицы.       Из-за поворота вышел он. Высокий, бородатый мужчина с добрыми, усталыми глазами и венцом из светлого металла на голове. Король Рагдаш. Его лицо озарила такая безмерная любовь и нежность, что у Дэи-наблюдателя перехватило дыхание.       — Даэринна, моя радость, — он присел на корточки, открывая объятия. — Покажи.       Она вручила ему фигурку. Он рассмотрел ее с преувеличенной серьезностью.       — Великолепный феникс. Как настоящий. Ты настоящая волшебница.       — Это не я! — девочка засмеялась. — Это Даррен помог! Он показал, как оживлять глину!       И тут в поле зрения памяти вошел он. Даррен, в его привычном облике, он не изменился за время. Лишь его белые волосы были короче, лицо менее отягощено вековой скорбью. Он стоял чуть поодаль, в синем с серебром мундире Командора, и смотрел на сцену отца с дочерью с таким выражением... с таким выражением преданности и тоски, что стало больно смотреть. Как будто он смотрел на живое воплощение всего, чего у него никогда не было и не будет.       — Командор, — кивнул ему король, и в его голосе звучало неподдельное уважение. — Ты балуешь ее.       — Она учится быстро, ваше величество, — ответил Даррен, и его голос был теплее, живее. — У нее врожденное чувство магии. Как у...       Он запнулся. Король закончил за него, тихо:       — Как у ее матери.       Наступило короткое молчание. Маленькая Даэринна, не понимая подтекста, дернула отца за рукав.       — Папа, а когда придет тот новый маг? Тот, интересный? Ты обещал показать его фокусы!       Рагдаш и Даррен переглянулись. Взгляд короля стал озабоченным, а в глазах командора мелькнула тень... недоверия? Предчувствия?       — Риан Тьер придет завтра, солнышко, — сказал король, гладя ее по голове. — Но помни, магия — не фокусы. Это ответственность. И не всякая магия бывает... доброй.       — Но Даррен же добрый! — уверенно заявила девочка, оборачиваясь и улыбаясь своему наставнику.       Тот лишь склонил голову, но Дэя-наблюдатель увидела, как его пальцы сжались в легком, нервном жесте. Он что-то знал. Чувствовал. Но не решался сказать.       Кадр поплыл, сменился.       Теперь она (Даэринна) была старше, лет четырнадцать. Она стояла в том же коридоре, но теперь прижавшись ухом к резной двери кабинета отца. Из-за двери доносились приглушенные, но напряженные голоса.       — ...опасно, ваше величество. Его методы... они граничат с тем, что запрещено еще со времен Прародителей. — Это был голос Даррена, сдержанный, но твердый.       — Он эффективен, Даррен, — отвечал усталый голос Рагдаша. — Границы истощаются. Твари из Бездны становятся смелее. Нам нужна сила, которая может им противостоять. Риан такую силу предлагает.       — Ценой, которую мы, возможно, не готовы платить! Он слишком жаден. К знанию. К власти. Он смотрит на Даэринну...       — Он смотрит на нее как на будущее королевства, — резко оборвал король. — И я доверяю ему не больше, чем необходимо. Но я доверяю тебе. Твоя задача — быть моими глазами и щитом. И ее щитом. Всегда.       — Всегда, — послышалась тихая, но железная клятва.       Память дернулась, как плохая пленка. Теперь она была в тронном зале. Невеселый праздник. Риан Тьер, уже в темных, богатых одеждах фаворита, демонстрировал какую-то сложную иллюзию — темные розы, которые расцветали и увядали в его ладонях. Он ловил взгляд юной Даэринны, и в его глазах было не доброе любопытство, а холодный, оценивающий интерес. Как к редкому артефакту. А через зал, подобно белой, неподвижной тени, стоял Даррен. Его взгляд был прикован к Тьеру, а рука была готова применить заклинание. Он видел. Все видел. Но было уже поздно? Нет. Еще не поздно. Это было до падения. За год? За два?       И последний кадр. Ночь. Паника. Крики за стенами дворца. Она, уже почти такая, как сейчас, в спальне. Дверь распахнулась, и вошел не Даррен, а Риан Тьер. Его лицо было спокойно, даже умиротворенно.       — Принцесса, с вами все в порядке? Тревога ложная. Небольшой инцидент на границе. Ваш отец просил меня остаться с вами, пока он разберется.       И его рука, холодная и цепкая, взяла ее за запястье. А из окна уже лился багровый отблеск не ложного, а самого настоящего пожара. И где-то вдали, сквозь грохот, пробивался яростный, знакомый крик:       «ДАЭРИННА!» — голос Даррена, полный отчаяния и ярости. Но он был слишком далеко. Он был не там, где должен был быть. ***       Дэя вырвалась из воспоминания с громким, надсадным вдохом, как будто действительно тонула. Она отпрянула от камня, обхватив голову руками. Щеки были мокрыми от слез. Перед ней снова была выжженная земля, пепельное небо и два напряженно замерших мага.       Она посмотрела на Даррена. Он смотрел на нее, и в его синих глазах стоял немой вопрос и готовность принять любой приговор. Он знал, что она видела правду. И он винил себя не за предательство, а за то, что позволил себя обмануть, отвести в сторону, когда она больше всего нуждалась в нем. За то, что его преданность была использована против того, кого он поклялся защитить.       Она посмотрела на Риана. На его лице играла та же учтивая, сладкая улыбка, что и в памяти. Но теперь Дэя видела за ней холодный расчет, наслаждение чужой болью и ту самую жадность, о которой предупреждал Даррен.       Правда оказалась горше и сложнее любой лжи. Не было черного и белого. Была трагическая цепь ошибок, доверия, злоупотребления этим доверием и чудовищного предательства, на которое наложилась вина выжившего.       — Ну что, принцесса? — мягко спросил Риан Тьер, делая шаг вперед. — Кого ты выбираешь? Неудачника, чья слепота погубила твою семью? Или того, у кого хватило силы и воли взять то, что он хотел, и построить нечто новое на руинах старого?       Дэя вытерла лицо. Ее голос, когда она заговорила, был тихим, но в нем не дрогнуло ни единой ноты.       — Я не выбираю никого из вас. Я выбираю правду. А она, как я вижу, у каждого своя. И моя — где-то посередине. Или... — она посмотрела на развалины своего дома, — она все еще здесь, похороненная под пеплом. И мне нужно ее откопать. Самой. Без ваших... интерпретаций.       Она повернулась и пошла дальше, вглубь руин, оставив за спиной двух величайших магов своего времени, которые впервые за тысячу лет были едины в одном: в немом, потрясенном уважении к хрупкой девушке, которая только что отказалась быть их игрушкой и объявила себя силой, с которой придется считаться.       Дэя стояла среди руин, пытаясь осмыслить хаос воспоминаний. Воздух над выжженной равниной дрогнул, и внезапную тишину пронзил пронзительный, чистый крик — звук, которого не должно было быть в этом мертвом месте. Звук жизни, неукротимой и яркой.       Она обернулась. Над руинами кружила птица. Не просто птица — Феникс. Ее оперение переливалось всеми оттенками пламени: от цвета рассвета на кончиках крыльев до глубокого, как тлеющие угли, багрянца на груди. Каждое перо будто было выковано из света и жары. Она была не призраком, не иллюзией, а самой настоящей, плотской, и от нее веяло таким могуществом и древней, спокойной силой, что дыхание перехватило.       Феникс, сделав последний круг, плавно опустился на обломок колонны неподалеку от Дэи. Его золотые, мудрые глаза, горящие внутренним светом, пристально изучали ее. В них не было ни угрозы, ни страха — лишь бездонное, всепонимающее спокойствие.       Охваченная непреодолимым благоговением перед существом из легенд, которые теперь оказались правдой, Дэя склонилась в низком, почтительном поклоне. Не потому что должна, а потому что не могла иначе.       И феникс ответил. Он склонил свою величественную голову, распустил и вновь сложил хвост, сверкающий, как шлейф кометы. Жест был исполнен такого достоинства и признательности, что у Дэи навернулись слезы.       Когда он заговорил, его голос звучал не в ушах, а прямо в сознании. Он был подобен звону далеких колоколов, шелесту листвы векового леса и тихому потрескиванию домашнего очага одновременно — голос самой жизни.       «Приветствую тебя, дитя пепла и крови. Дитя двух миров. Я ждал этого дня. Долго ждал».       Дэя не могла вымолвить ни слова, лишь смотрела, завороженная.       «Ты видишь вокруг смерть. Пустоту. И слышишь два голоса, зовущие тебя в разные стороны. Один зовет назад, в тень прошлого, окутанную виной и клятвами. Другой — вперед, в будущее, выстроенное на костях и амбициях. Оба говорят, что желают тебе блага. Оба лгут. И оба говорят правду».       Феникс повернул голову, и его взгляд на мгновение скользнул в сторону, где, невидимые за маскировочными чарами, но ощущаемые, стояли Даррен и Риан. Оба мага напряглись, почувствовав на себе это всевидящее внимание.       «Белый демон, — мысль феникса коснулась Даррена, и тот вздрогнул, будто его коснулись раскаленным железом. — Он любит. Любит так, как могут любить лишь те, кто знает цену вечности и одиночеству. Его борьба — это искупление. Но искупление может стать тюрьмой для того, кого пытаются спасти».       Затем взгляд переместился. «Темный охотник. Он жаждет. Жаждет власти, контроля над хаосом, который сам же и посеял. Он видит в тебе инструмент, ключ, символ. Но даже самый острый ключ может сломаться в чужих руках, если его используют не по назначению».       Феникс снова смотрел на Дэю. Его голос в ее сознании стал мягче, теплее.       «Ты спрашиваешь, кто ты, маленькое пламя? Ты — искра. Последняя искра великого костра Дакмара. Но костер можно разжечь заново. Вопрос не в том, кто ты была. Вопрос в том, кем ты решишь стать. И разжечь это пламя можешь только ты. Не он, неотступный страж. Не он, алчный архитектор. Ты».       Он расправил крылья, и от них посыпался дождь искр, которые, падая на выжженную землю, на мгновение заставляли мертвую почву светиться слабым, живым светом.       «Эта земля помнит тебя. Она зовет не королеву, не принцессу, не наследницу. Она зовет дочь. Дочь, которая оплачет ее, вспомнит ее красоту и... захочет увидеть ее снова цветущей. Не ради власти. Ради жизни. Таково твое право по рождению. И твой единственный истинный выбор — принять это право или отказаться от него».       Феникс замолк, дав ей впитать слова. Где-то в стороне Даррен, услышав, что его называют «тюрьмой» для Дэи, сжал кулаки до хруста, но не посмел нарушить этот сакральный момент. Риан же почувствовал холодную ярость. Птица мудрости отказывалась склонять Дэю на чью-либо сторону. Она давала ей свободу выбора. А добровольный выбор Дэи мог быть не в его пользу. Прямое противостояние с Дарреном Эллохаром, яростным, ничего не теряющим и готовым стоять до последнего вздоха за ту, кто для него стала смыслом тысячелетнего искупления, было самоубийством. Риану нужна была не победа в бою, а победа в уме Дэи. И феникс, этот символ возрождения и надежды, мог легко отговорить ее от пути силы и захвата, предложив нечто более глубокое и истинное.       «Мой совет тебе, дитя, — заключил феникс, и его образ начал медленно светлеть, становиться прозрачным. — Не ищи ответов вовне. Ищи их в пепле под ногами. В памяти камней. В отголосках смеха в этих руинах. И в тихом голосе своего сердца, который заглушили крики страха и гнева. Возрождение начинается не со взмаха жезла или подписания указа. Оно начинается с одного вопроса: "Чего я хочу для этого места? Для себя?" Покажи им свою волю, маленькое пламя. Не их волю для тебя. И тогда... даже пепел может дать жизнь новому ростку».       С последними словами феникс вспыхнул ослепительным, но не обжигающим светом и исчез, рассыпавшись на мириады золотистых искр, которые еще несколько секунд вились в воздухе, словно благословляя ее.       Дэя стояла, чувствуя, как внутри нее что-то закипает и кристаллизуется. Не гнев, не страх, а решимость. Сложная, болезненная, но ее собственная.       Она обернулась к тому месту, где чувствовала их присутствие. Ее голос прозвучал тихо, но с новой, непоколебимой силой:       — Вы слышали. Я остаюсь здесь. На руинах. Я буду искать ответы. Не в ваших историях. Здесь. А вы... — она посмотрела туда, где стояли Даррен и Риан, будто видя сквозь чары, — вы будете ждать. И если кто-то из вас попытается силой или хитростью увести меня, или навредить этому месту... значит, ваш путь лежит не ко мне, а против меня. И я буду защищать то, что мое. Понятно?       Это был не ультиматум ребенка. Это было заявление силы. Силы, которую она только что признала в себе. Под ногами у нее, на выжженной земле, там, где упали искры феникса, пробился первый, хрупкий, ярко-зеленый росток. Один-единственный. Но он был.