Часть 10

      Их новое равновесие было хрупким, как первый ледок на весенней реке, но оно позволяло им действовать. И они действовали. Даррен, с новыми узорами на коже, стал другим. Его взгляд, хотя и всё такой же пронзительный, больше не обжигал Дэю холодом отстранения. Когда их пальцы случайно касались за общим столом над картами, не было вспышки боли, лишь странное, глубокое эхо – напоминание о той буре, что их сплела. Он учился. Он слушал. На советах его предложения были безжалостно логичны и лишены прежней ярости, но от этого не менее эффективны. Он научился отступать в тень, давая Дэе вести переговоры с купцами и мастерами, и его молчаливое присутствие теперь вселяло не столько страх, сколько трепетное уважение. Он был скалой, и все это знали.       Дакмар, вернее, будущий Дагмар, начинал обретать черты не просто лагеря среди руин, а города. По плану Дэи и под неусыпным, методичным надзором Даррена, возводились первые каменные фундаменты домов, чистился заваленный источник, прокладывалась дорога к уцелевшей гавани. Люди, поначалу робевшие перед своим демоническим соправителем, видя его неизменную преданность королеве и делу, начали потихоньку доверять. Казалось, они нашли ритм.       Трещина пришла оттуда, откуда не ждали. С запада, из богатого торгового союза Вальгарда, прибыл посол. Не простой гонец, а опытный дипломат, лорд Элрик. Человек умный, проницательный и обладавший даром находить слабые места.       Аудиенция проходила в том самом зале, который начали обустраивать под тронный. Дэя сидела, Даррен стоял чуть поодаль, у колонны, воплощённое спокойствие. Элрик говорил красиво: о признании, о торговых путях, о взаимовыгодном союзе. Но его глаза, острые, как шило, постоянно скользили с Дэи на Даррена и обратно. Он улавливал малейшую мимику, игру света в глазах.       И тогда он допустил «нечаянную» оплошность.       — …и, конечно, столь мудрое правление двух сердец, столь тесно слитых воедино, не может не вызывать восхищения, — произнёс он, и его взгляд на мгновение задержался на новом, ещё невиданном им узоре у Дэи на запястье, выглянувшем из-под манжеты. — Ходят слухи, что союз ваш скреплён не только политически, но и… магически. Невиданная сила. Это, конечно, отличный… сдерживающий фактор для недоброжелателей.       В воздухе что-то дрогнуло. Даррен не пошевелился, но тишина вокруг него стала гуще, плотнее. Дэя почувствовала это спиной – едва уловимое похолодание.       Элрик, словно не замечая, продолжал, снизив голос до доверительного тона, обращаясь уже в большей степени к Дэе:       — Хотя, если позволите дам совет старого дипломата… Чрезмерная, бросающаяся в глаза связь может быть и уязвимостью. Враги всегда бьют по самому дорогому. А ваш… супруг, при всей его мощи, — его взгляд скользнул по Даррену, оценивающе, почти клинически, — слишком очевидная мишень. И точка приложения рычага, если что-то пойдёт не так в наших… будущих отношениях.       Он не угрожал. Он анализировал. Холодно, расчётливо. И в каждой его фразе звучал неприкрытый намёк: «Я вижу вашу слабость. Я знаю, как на неё давить».       Дэя открыла рот, чтобы парировать, сохраняя ледяное спокойствие. Но она не успела.       Тишина взорвалась. Не яростью. Беззвучным ревом чистой, беспримесной угрозы. Тени в зале схлопнулись, не сгустившись, а исчезнув, будто втянутые в одну точку – в Даррена. Он не кричал. Он даже не шагнул вперёд. Он просто… присутствовал теперь иначе.       Воздух затрещал, как стекло под давлением. Посол Элрик побледнел, отшатнулся, споткнулся о край ковра и упал на пол, задышав рвано, вытаращив глаза на фигуру, которая казалась теперь не человеком, а пробоиной в самой реальности, заполненной немыслимым холодом и обещанием абсолютного уничтожения.       — Ты, — прозвучал голос Даррена. Он был тихим, но каждый слог врезался в сознание, как гвоздь. — Ты мыслишь категориями рычагов и слабостей. Ты считаешь, что наш союз – это уязвимость. Он медленно повернул голову, и его глаза, в которых не осталось ничего человеческого, только бездна, уставились на дрожащего дипломата. — Это не уязвимость. Это эпицентр. Тронь его – и не будет ни Вальгарда, ни торговых путей, ни этой комнаты. Будет только ровное, гладкое ничто. Ты понял смысл? Не угрозы. Факта.       Дэя вскочила. «Нет!» – кричало в ней всё. Такой ценой они ничего не построят! Она протянула руку, чтобы коснуться его, остановить.       — Даррен, хватит!       Её голос, полный королевской воли, дрогнул о каменную стену его ярости. Он даже не вздрогнул. Его взгляд был прикован к Элрику, который, казалось, вот-вот умрёт от ужаса.       И тогда Дэя сделала единственное, что могло подействовать. Она не стала умолять. Она приказала. Но не ему. Их связи. Она сжала в кулаке руку с узором, сосредоточилась на том золотом огне внутри, что теперь был переплетён с его тьмой, и дернула за эту невидимую нить не с нежностью, а с силой, равной его ярости.       Даррен зашипел, как от удара в солнечное сплетение. Он согнулся, оторвав взгляд от посла, и обернулся к ней. В его глазах бушевал хаос: неконтролируемая ярость, боль от её вмешательства и дикое, ранящее недоумение – почему она против него?       — Он видит в тебе инструмент! Слабость! – выдохнул Даррен, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая ей боль, которая теперь была направлена на неё.       — А ты доказываешь ему, что это так и есть! – парировала Дэя, шагнув между ним и послом. Её собственная ярость, ярость правительницы, чью хрупкую дипломатию только что растоптали, закипела в ней. – Ты только что показал всему Вальгарду, что контролировать Дагмар можно, просто нажав на тебя! Ты сам стал этим рычагом!       Эти слова, как ледяная вода, обрушились на него. Ярость в его глазах схлынула, сменившись ошеломлённым, горьким пониманием. Он посмотрел на её лицо, на страх и гнев в её глазах, на дрожащего посла за её спиной. Он посмотрел на свои руки, которые лишь секунду назад готовы были разорвать мир на части.       Он отступил. Один шаг. Потом ещё. Тени вернулись на свои места, давление рассеялось. В зале стало просто очень холодно и очень тихо.       — Увезите его, – тихо, но чётко приказала Дэя стоявшим у входа оцепеневшим стражникам, не сводя глаз с Даррена. – Окажите все необходимые почести. Аудиенция окончена.       Когда за Элриком закрылась дверь, в зале остались только они двое. Дрожь, наконец, пробрала Дэю. Она обернулась к нему.       — Я… – начал он, и его голос был пустым.       — Молчи, – перебила она. Не потому что не хотела слышать. Потому что боялась, что сама разрыдается от бессилия и гнева. Она подошла к нему, и на этот раз её прикосновение к его руке было не успокаивающим, а сжимающим, почти болезненным. – Ты сорвался. Мы всё проиграли в глазах Вальгарда. Они не забудут этого страха. Они будут либо готовиться к войне с монстром, либо искать способ уничтожить тебя, чтобы обезглавить меня.       Он смотрел на её пальцы, впившиеся в его запястье, на её глаза, полние разочарования, которое ранило больнее, чем любая магия.       — Я не мог позволить… он говорил о тебе как о слабости, о мишени…       — А ты сделал меня мишенью по-настоящему! – её голос сорвался. – Раньше они видели королеву и её могущественного стража. Теперь они видят королеву и её неконтролируемое оружие, которое может выйти из строя в любой момент! Что мы будем делать, Даррен? Как я могу править, если самый главный столп моей власти непредсказуем?       Он не нашёл что ответить. Он только видел трещину. Ту самую, тонкую, но глубокую трещину в том хрупком доверии и понимании, которое они с таким трудом выстрадали. Она не отстранялась от него физически. Но в её взгляде была стена. Стена королевы, вынужденной подсчитывать убытки.       Он медленно высвободил свою руку из её хватки. Его движение было не резким, а бесконечно усталым.       — Я… удалюсь, – сказал он глухо. – Пока не найду способа… не быть угрозой тебе и твоему королевству.       И на этот раз, когда он растворился в тенях, это не было ни бегством, ни тактикой. Это было поражение. Осознание того, что его любовь, даже очищенная и принятая, всё ещё может быть самым опасным, что есть в жизни Дэи. И с этим нужно было что-то делать. Не магией страсти, а холодным, беспощадным расчетом.       Отсутствие Даррена стало для Дэи сначала раной, зияющей и кровавой, а затем — странной, непривычной тишиной. Тишиной без пристального взгляда в спину, без сгущающихся в углу теней, без постоянного, пульсирующего на грани сознания присутствия другой, чужеродной воли. Она просыпалась и первую секунду прислушивалась к пустоте за дверью. Потом выдыхала. И начинался день.       И этот день был её. Полностью. Она правила. Без оглядки. Без страха, что резкое слово советника вызовет леденящий взгляд через стол, что её улыбка мастеру-строителю обернётся ночным кошмаром для него и для неё. Она могла быть справедливой, жёсткой, милосердной — по своей воле, а не с поправкой на бурю, дремавшую рядом.       И это давало свои плоды. Решения принимались быстрее. Люди, не опасаясь незримого гнева, стали смелее высказываться. Дагмар рос не по дням, а по часам. Казалось, само королевство, избавленное от напряжения между двумя полярными силами, вздохнуло свободнее и стало охотнее отдавать свои сокрытые ресурсы.       Но по ночам тишина становилась громкой. Она гудела в ушах, заполняла покои до самых сводов. Она была холодной и абсолютно чужой. Иногда Дэя ловила себя на том, что тянется рукой к другой стороне кровати, где должно быть тепло, а находит лишь гладкую, ледяную ткань. Или оборачивалась, чтобы поделиться мыслью, и встречала взгляд пустого кресла у камина.       Она страдала. Тихо, внутри, как страдает орган, лишённый половины своей крови. Эта боль не была острой, как в тот первый раз. Она была тупой, фоновой, как вечный сквозняк в давно заселенном доме. Она отгоняла мысли о том, где он, что с ним. Сравнение с тем, как он исчез после гибели её отца, было слишком болезненным, слишком полным дурных предчувствий. «Он не предал. Он ушёл, чтобы не предать», — твердила она себе, но в глубине души копошился червь сомнения: а если это новая форма того же бегства? Та же самая, вечная вина, загоняющая его в изгнание?       Она работала. Это был её щит и её лекарство. Она вникала в отчёты о руде, сама спускалась в новые штольни (стражники следовали за ней в пяти шагах, нервно оглядываясь — привычка, выработанная при нем), разрешала споры между цехами, принимала новых переселенцев. Её воля, лишённая необходимости оглядываться на другую, более древнюю и разрушительную, закалялась, как сталь. Она училась быть не просто наследницей, не просто женщиной в любви, а единоличным правителем. Железной. Непоколебимой. Одинокой.       А где-то на самых дальних рубежах, у границ, которые только предстояло обозначить на картах, он нёс свою вахту. Не в покоях, а в диких землях, где ветер выл в скалах, а тени были не порождениями магии, а просто отсутствием света. Даррен стоял на краю обрыва и смотрел в туманную даль, откуда когда-то пришла беда. Его руки не сжимались в кулаки. Они висели вдоль тела, бесполезные. Его демоническая сущность, не находя внешнего врага, обрушивалась внутрь. Он перемалывал в себе каждое её слово, каждый взгляд, полный разочарования. Он видел во сне тот ужас в глазах посла и её гнев, направленный на него. Он знал, что она права. Он был угрозой. Самым страшным оружием в её арсенале, которое могло выстрелить в любую сторону.       Его любовь, та самая, что сплелась с её светом в новые узоры, горела в нём тихим, беспощадным пламенем. Он чувствовал её каждый миг — не как боль, а как постоянное, неутолимое присутствие. Она была в ритме его сердца, в каждом вдохе. И это мучило сильнее любой разлуки. Потому что он был связан с ней неразрывно, но физическая близность была для неё ядом, а его защита — её политической погибелью.       Он стал призраком на границах её мира. Силой, сдерживающей внешние угрозы одним лишь слухом о своём присутствии. И вечной, немой угрозой для того, что было внутри. ***       Однажды, спустя недели такой разлуки, на стройплощадку нового зернохранилища прибежал гонец. Лицо перекошено не от страха перед ней, а от обычной человеческой паники.       — Ваше Высочество! Каменотёсы… наткнулись на старое хранилище в скале. Там… там что-то есть. Оно… живое. Или неживое. Непонятно. Уже двоих поранило.       Раньше её первой мыслью было бы: «Где Даррен?». Теперь её первой мыслью было: «Что за угроза? Как её нейтрализовать с минимальными потерями?»       — Перекройте вход. Никого не пускать и не выпускать. Я еду, — сказала она, и в её голосе не было колебаний. Только холодная решимость.       Она ехала верхом, без свиты, которую приказала не рисковать. Впервые она приближалась к опасности, полагаясь только на себя и свою, ещё не до конца изученную магию крови. Ветер бил в лицо, и в этом ветре не было знакомого шёпота теней. Была только пустота. И в этой пустоте, к своему ужасу, она почувствовала не страх, а… свободу. Страшную, леденящую свободу принимать решения, которые могут стоить ей жизни, и отвечать за них только перед собой.       Она подъезжала к скале, и в груди у неё, рядом с тревогой, жило это новое, жутковатое чувство: она справляется. Без него. Мир не рассыпался. Он просто стал другим — более хрупким, более одиноким, но остался.       А на самом краю её восприятия, за много лиг от этого места, тень на обрыве дрогнула. Как будто кто-то дёрнул за невидимую, но неразрывную нить. Даррен повернул голову в сторону Дагмара. Его взгляд стал острее. Он ничего не знал. Но он почувствовал. Прилив адреналина в её крови. Холодок решимости. И отсутствие… страха перед ним. Только перед тем, что впереди.       Он сделал шаг вперёд, к краю. Тени у его ног заволновались. Но он остановился. Не его место. Не сейчас. Её испытание. Её воля.       И он, как и она, должен был научиться жить с этой мыслью. Даже если она разрывала его древнее, демоническое сердце пополам. ***       Ледяной ветер с гор бил в лицо, но Дэя даже не вздрогнула. Перед зияющим черным провалом в скале она чувствовала лишь холодную решимость. Рабочие говорили не о чудовищах, а о «голосах» и «видениях», которые выгоняли их из туннеля паническим страхом. Психическая атака. С этим мог справиться только сильный маг.       Она вошла в пещеру одна. Воздух внутри был не просто холодным — он был пустым, выпитым до дна, словно здесь никогда не было жизни. Стены поглощали свет ее магического факела, а не отражали его. В центре пещеры стоял не кристалл, а нечто вроде арки или зеркала из черного, матового обсидиана. В нем не было отражения. Только глубокая, бездонная тьма.       И тишина. Такая гнетущая, что в ушах начинал звучать собственный кровоток. На запястьях, под перчатками, симбиотические узоры заныли тихим, тревожным звоном. Он рядом. Он чувствует эту неестественную пустоту, эту тишину, что режет по душе.       Дэя подошла к арке, пытаясь прочувствовать магический рисунок. И в этот момент тьма в арке зашевелилась. Из нее полились не звуки, а прямые, как клинки, образы и ощущения.       Она увидела тронный зал. Видела себя — седую, гордую, одетую в королевские регалии. И вокруг — верных советников, сияющих рыцарей, процветающий народ. Все, о чем она мечтала для Дагмара. Но когда она в видении повернула голову, место рядом с троном было пусто. Не просто пусто — оно выглядело выжженным, как шрам. И она понимала, всем своим существом понимала, что это место предназначено ему. И что оно всегда будет пустовать. Успех. Сила. Стабильность. Вечное, леденящее одиночество.       Боль от этого осознания была острее любого лезвия. Она ахнула, отпрянув, и почувствовала, как по щеке скатывается слеза. Арка питалась ее страхом, ее самой глубокой, запрятанной болью — что ей придется выбирать между долгом и сердцем. И что долг победит.       — Довольно, — прозвучал голос позади нее. Негромкий, но разорвавший тишину, как удар колокола.       Даррен стоял в трех шагах. Он не материализовался из тьмы. Он просто был, будто стоял там все время. На нем не было доспехов, только простой темный кафтан, и лицо было бледным, истощенным от постоянной внутренней борьбы. Золотые линии на его груди, видимые в вырезе рубашки, слабо мерцали в такт черным узорам на ее запястьях.       Он даже не взглянул на арку. Его глаза, полные той же древней, бесконечной муки, что она только что увидела в видении, были прикованы к ней. К следу на ее щеке.       — Это иллюзия. Ловушка для слабых душ, — сказал он, но в его голосе не было упрека. Была усталость. Бесконечная усталость.       — Это правда, — выдохнула Дэя, и голос ее дрогнул. Вся ее королевская стать, вся выкованная за месяцы разлуки твердость рассыпалась в пыль перед этим простым, ужасающим откровением. — Это то, что будет. Сила. Трон. И… пустота.       Она смотрела на него, и все барьеры рухнули. Не было здесь ни королевы, ни стража. Была только Дэя, напуганная девушка, стоящая перед пропастью своего будущего.       — Я не хочу быть одна, — прошептала она, и слова повисли в мертвом воздухе пещеры. Потом голос набрал силу, сорвался с губ криком отчаяния, от которого содрогнулись стены: — Я не хочу быть одна, Даррен! Я хочу, чтобы ты был рядом!       Это была мольба. Приказ. Исповедь. Все одновременно.       Даррен задрожал, как будто ее слова ударили его физически. В его глазах вспыхнула дикая, безумная надежда, и тут же была раздавлена волной еще большей боли. Он сделал шаг к ней, рука непроизвольно дернулась, чтобы стереть ее слезу, коснуться, притянуть…       Но остановился в сантиметре. Его пальцы сжались в кулак. По его телу пробежала судорога, и из-под ног начал стелиться сизый, холодный дымок.       — Ты видишь то же, что и я, Дэя, — его голос звучал хрипло, будто его горло разрывали изнутри. — Рядом со мной — это в тени. В вечной борьбе. Рядом со мной — это быть мишенью. Рядом со мной… — он посмотрел на свою руку, и по ней, под кожей, проползла черная жилка, — …это риск быть поглощенной. Мной. Моей любовью, которая не знает границ.       Он поднял на нее взгляд, и в нем была вся вселенская скорбь.       — Я испепелю все, что причинит тебе боль. А если самой большой болью для тебя стану я… что тогда? — Он медленно, с нечеловеческим усилием, покачиваясь, сделал шаг назад. — Еще не пришло время. Возможно, оно не придет никогда. Научись править одна. Будь сильной. Будь… цельной. Без меня.       — Даррен, нет! — она бросилась вперед, чтобы схватить его за руку.       Но ее пальцы сомкнулись на воздухе. Вокруг него вспыхнуло синее пламя — беззвучное, холодное, пожирающее не свет, а самую возможность присутствия. Оно не обожгло ее, а отшвырнуло леденящим вихрем пустоты.       Один миг — и он смотрел на нее сквозь эту прощальную синеву, его лицо искажено агонией разрыва. Следующий миг — пламя схлопнулось с тихим звуком рвущейся ткани мироздания.       Он исчез. Дэя стояла в центре пещеры, одна. Арка из обсидиана молчала, ее магия рассеялась, сломленная более сильной, более личной болью. Тишина снова обрушилась на нее, но теперь она была оглушительной.       Она медленно опустилась на колени на холодный камень. Не плача. Просто пытаясь дышать сквозь ледяной ком, застрявший в груди. На ее запястьях узоры светились ровным, тусклым, неумолимым светом — вечный маяк, указывающий на того, кто только что сжег сам себя, чтобы оградить ее от себя же.       «Еще не пришло время», — эхом звучало в ее черепе.       А если оно никогда не придет? — прошептал в ответ самый страшный из всех внутренних голосов.       И в этой тишине не было ответа. Только слабое, назойливое свечение на коже, напоминающее и о связи, и о пропасти. ***       Тронная комната была пуста и темна. Отблески луны на черном мраморе пола казались разлитой ртутью. Дэя стояла у высокого окна, вцепившись пальцами в холодный каменный подоконник. В городе давно погасли огни, но сон обходил ее стороной.       Каждый раз, закрывая глаза, она видела вспышку синего пламени. Слышала хриплый шепот: «Еще не пришло время». Чувствовала ледяной вихрь пустоты, отшвырнувший ее прочь.       Ее тело помнило каждый миг: его взгляд, полный обреченной любви, судорогу в его руке, когда он сдержал порыв прикоснуться. Узоры на запястьях не утихали. Они не болели. Они горели. Тихо, но неотступно, как совесть. Как незаживающая рана, которая напоминает о себе с каждым ударом сердца.       «Научись править одна».       Она сжала кулаки. Силой воли погасила дрожь в подбородке.       Я королева. Я справлюсь. Но в следующее мгновение ее колени подкосились. Она опустилась на пол у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. В горле встал ком, горячий и тяжелый. Величественные покои, символ ее власти, вдруг стали огромной, звенящей пустотой. Здесь не пахло дымом и сталью, как от него. Здесь не было слышно его тихого, ровного дыхания во тьме, когда он стоял на страже у ее двери. Здесь было только эхо ее собственных шагов.       И она не выдержала. Это не было сознательным решением. Это был вопль души, вырвавшийся наружу, когда все барьеры пали. Она не позвала слуг. Не крикнула. Она прошептала, уткнувшись лицом в колени, в пространство между слов и мыслей, туда, где жила та самая нить, что связывала их узоры.       — Даррен…       Имя сорвалось с губ, обожженное стыдом и такой всепоглощающей тоской, что у нее свело живот. ***       Где-то далеко, на краю света, где ветра выли, как призраки, Даррен стоял на скалистом утесе, вглядываясь в кромешную тьму. Он не спал. Сон для него был забытой роскошью. Его демоническая сущность, лишенная внешней цели, терзала его изнутри видениями: он видел, как его собственные руки душат ее золотистый свет, как его тьма поглощает Дагмар, как ее глаза смотрят на него не с любовью, а с ужасом и отвращением.       Внезапно он вздрогнул, схватившись за грудь.       Это было не чувство. Это было имя. Ее голос, тихий и разбитый, прозвучал не в ушах, а в самой сердцевине его существа, там, где сплетались золотые и черные линии ожога. Он почувствовал прикосновение — не физическое, а эмоциональное — ее отчаяние, ее одинокий ужас, ее нужду. В нем.       Агония, охватившая его, была ярче любого пламени. Он рухнул на колени, подавив рык. Инстинкт требовал отозваться. Ринуться сквозь километры и тени, снести стены ее покоев и прижать к себе, заставить этот дрожащий голос умолкнуть, заменив его своим дыханием, своим телом, своей силой.       Но он сгреб пригоршню мерзлой земли и сжал ее в кулаке, пока острые камни не впились в ладонь. Боль. Физическая боль помогала удержать границы.       «Нельзя. Ты — угроза. Ее слабость. Ты видел ее видение. Твое место здесь, вдали от нее…»       Он заставил себя дышать. Медленно. Глубоко. И через эту ледяную боль, через ярость и любовь, он попытался… ответить. Не телепортацией. Не словом. А чувством.       Он собрал все, что в нем осталось от чего-то нежного, человеческого, от той части, что принадлежала только ей. Всю свою тоску, свою верность, свою готовность быть щитом, даже изгнанным. Он сконцентрировал это в точке, где горели их узоры, и… отпустил. Тончайшей, едва уловимой нитью по той же магической связи, по которой пришел ее зов.       Он не послал слова. Он послал тишину. Не пустую, а полную. Обволакивающую, как самый темный вечер перед рассветом. Тишину, в которой было обещание: «Я здесь. Я не ушел. Я страдаю с тобой. Но я не могу прийти. Прости». ***       В своих покоях Дэя замерла. Рыдания, готовые было вырваться, застряли в горле. Вдруг по ее запястьям, от узоров и выше, пробежала волна… не тепла. Холода. Но такого знакомого. Такого его. Это был не голос, а ощущение — тяжелое, горькое, бесконечно преданное. Будто темная, прочная ткань на мгновение обернула ее изнутри, поглотив самые острые грани паники. Это не было утешением. Это было соучастием в боли. Признанием: «Я слышу. Я знаю. Мне тоже больно.»       Она медленно подняла голову. Слезы высохли на щеках. В груди по-прежнему ныло, но уже не так безумно. Она посмотрела на свои запястья. Узоры все так же светились, но их пульсация теперь казалась… синхронной. Как далекое, разделенное страданием, но все же — биение одного сердца.       Он услышал. Он ответил. Не явившись. Не нарушив ее правила. Но он был здесь, в этом тихом, леденящем эхе, в ее крови.       Дэя медленно поднялась с пола. Подошла к большому, пустующему ложу. Легла. Прижала руку с пылающими узорами к сердцу.       Той ночью она не уснула. Но больше не металась. Она лежала в темноте, слушая тихий диалог двух одиноких душ, говорящих на языке боли и магии через бездну, которую сами же и создали. Это было не исцеление. Это было осознание шрама, который стал частью их обоих.       На рассвете, когда первые лучи окрасили небо в пепельно-серый цвет, она встала с холодного ложа. Лицо было бледным, но собранным. В глазах — не слезы, а твердая, печальная решимость.       Время, может, и не пришло. Но тишина между ними была сломлена. И в этой новой тишине, полной его присутствия и его отсутствия, ей предстояло учиться править дальше. Холод одиночества угнетал и закалял ее. Она ненавидела холод…