Шаг 7: Откровенный разговор

7. Откровенный разговор В конце концов убедитесь, что оба партнёра действительно хотят спасти брак. Отношения — это парный танец, и невозможно танцевать за двоих. Чтобы наладить общение и избежать недоразумений, важно чётко, понятно и прямо выражать свои чувства и желания. Сядьте рядом и просто поговорите. Молчание не принесёт пользы браку. Это может сделать только откровенный разговор и общее решение.

***

      Двойные двери операционного блока закрылись десять минут назад.       Фадиме сидит на самом краю жёсткого металлического кресла в коридоре и не чувствует ничего, кроме тупого, пронизывающего холода. Этот холод не имеет отношения к тому, что она промокла насквозь, хотя джинсы тяжело липнут к бёдрам, а с подола куртки на белую плитку одна за другой падают грязные капли. Её трясёт. Мелкая, изнуряющая дрожь пробегает по предплечьям, заставляя стискивать челюсти до глухой боли в зубах.       Новостей нет. Всё, чего ей удалось добиться от дежурной медсестры, — туманное, заученное «ему оказывают всю необходимую помощь», брошенное на ходу.       С тех пор время тянется бесконечно. Фадиме отсчитывает его лишь по глухим толчкам собственного сердца. Ожидание превращается в плотный, вязкий туман. Страх накатывает волнами, и с каждым разом справляться с ним всё труднее.       «Мне жаль», — сказал он.       За что ему было жаль? За то, что скрывал правду об Элени? За то, что лгал ей все эти месяцы? Или за то, что оставлял её одну, заставляя проживать её худший кошмар наяву?       Она не знает. Ответы застряли где-то там, за белым пластиком дверей, вместе с единственным человеком, способным их дать.       Фадиме зажмуривается так сильно, что перед глазами вспыхивают белые пятна. Ей хочется кричать от осознания, что их последний разговор состоял из её гнева и упрёков. Что после всего, всех слов и поступков Исо, она всё равно предпочла возвести стену и трусливо выплеснуть обиду, вместо того чтобы просто поговорить. Дать возможность объясниться. Борясь с жжением за веками, она мёртвой хваткой вцепляется в сиденье стула и замирает на месте. Ловит каждый шорох, каждый далёкий шаг, ожидая и боясь одновременно. До тех пор, пока этот стерильный вакуум вдребезги не разбивает далёкий, эхом разлетающийся по этажу крик: — Кочари!       Она вздрагивает.       Зарифе.       И как бы Фадиме ни относилась к ней, сейчас её сердце сжимается от боли в её голосе, от этого дикого страха матери за своего ребёнка. Пусть Зарифе и не ищет утешения. — Ты! — выкрикивает она, тяжело дыша и тыча в неё трясущимся пальцем. — Ты и твоя проклятая семейка! Сначала твой отец забрал у меня мужа, но вам, Кочари, и этого было мало, да?! Вы решили забрать ещё и моего сына?!       В её затуманенном слёзами взгляде вспыхивает такая чистая, ничем не прикрытая злоба, что воздух между ними кажется раскалённым. — Смотри на меня, — приказывает она, срываясь на хрип. — Ты и твой брат — вы за всё ответите! Я заберу у вас всё, точно так же, как вы забрали у меня!       Оруч, появившийся у неё из-за спины, перехватывает Зарифе за плечи, пытаясь увести в сторону: — Мама, хватит, мы в больнице- — Оставь меня! — смахнув его руки, Зарифе вырывается и, шагнув вперёд, встаёт вплотную к Фадиме, смотря на неё сверху вниз с такой откровенной ненавистью, словно та лично нажала на курок. — Запомни мои слова, Фадиме Кочари. Если мой ребёнок умрёт… это будет на твоих руках. Можешь быть уверена, тогда я превращу твою жизнь в ад!       Фадиме бы рассмеялась, не будь всё происходящее настолько диким и чудовищным.       Зарифе угрожает ей адом, даже не осознавая, что она уже шагнула в него. И если Исо не станет, она сгорит в нём сама, без посторонней помощи.       Именно поэтому Фадиме даже не пытается защищаться. Она едва смотрит на неё, уставившись в одну точку на стене, и не произносит ни слова в своё оправдание. У неё нет на это ни душевных сил, ни морального права. В конце концов, так всё и есть. Не свяжись Исо с ней, его жизнь была бы нормальной. Безопасной, насколько возможно в их мире. На него бы не покушался её обезумевший друг детства, он бы не лежал сейчас, истекая кровью на операционном столе.       Боже, она действительно разрушает всё, к чему прикасается, не так ли?       Был ли Исо вообще счастлив с ней в эти последние месяцы? Он заботился о ней, заботился о её близких так, словно они были его собственными. Проводил долгие вечера в кругу её родных, деля с ними один стол; то, с каким неподдельным, тихим теплом он относился к Ильве и Акче. Как отвернулся от родного дяди и без колебаний рискнул собственной жизнью ради её брата. Ради сына человека, который когда-то убил его отца. Вырвал с корнем многолетнюю вражду и открыл ей своё сердце, уязвимое и живое, а она в ответ лишь методично ранила его.       Человек, который заслужил весь мир, не получил от неё даже жалкого шанса просто всё объяснить.       От этой очевидной, страшной правды горло сдавливает так сильно, что воздух перестаёт проникать в лёгкие. Фадиме делает короткий, бесполезный вдох, но грудная клетка словно каменеет, отказываясь расширяться. Ей казалось, что там, на дороге под ливнем, она выплакала всё до капли, но новые, горячие слёзы упрямо подступают к глазам, мгновенно размывая очертания коридора. Цепляясь онемевшими пальцами за подлокотник, она тяжело поднимается на ноги. Оставив Оруча, Эсме и медперсонал разбираться в этом клубке криков и обоюдных обвинений, она разворачивается и просто бредёт прочь.       Слепо сворачивает за один угол, затем за другой, уходя всё глубже по коридорам больничного крыла, пока шум за спиной окончательно не стихает. Бесцельно мерит шагами пол, раз за разом, с мазохистским упорством прокручивая в голове их последний разговор на деревянном крыльце.       Я не хочу тебя видеть.       Пять слов. Всего пять слов, которые она в ярости бросила ему в лицо, защищаясь от внезапной, сокрушительной правды и собственной боли. Сейчас, в этой удушливой тишине, она думает о том, сколько всего можно было поместить между короткими «я» и «тебя». Столько признаний, столько скрываемых месяцами истин. Однако она так и не сказала ему самого важного. И если Исо сейчас умрёт, эти жестокие, несправедливые слова останутся последним, что он от неё услышал.       Её внезапно тошнит — резко, спазматически, до потемнения в глазах.       Фадиме едва успевает отшатнуться в сторону, уворачиваясь от мужчины, который как раз отходит от кофейного автомата с дымящимся пластиковым стаканчиком. Густой запах дешёвого кофе бьёт в нос, заставляя желудок содрогнуться в пустом спазме. Потеряв опору, она нетвёрдо отступает назад и через мгновение обессиленно сползает спиной по стене. Непреодолимый приступ паники лишает последней защиты. Уткнувшись лбом в согнутые колени, она судорожно хватает ртом воздух, но внутри всё горит и сжимается в тугой, болезненный узел.       Пусть. Она заслужила худшего.       В себя её возвращает чужое прикосновение. Обеспокоенная медсестра осторожно касается её плеча и пытается что-то спросить, заглядывая в лицо. — Всё в порядке, — выдавливает Фадиме, с трудом сглатывая вязкую слюну и вяло отстраняясь от навязчивых рук. — Это просто… от вида крови. Со мной такое бывает, — врёт она.       Преодолевая слабость, она заставляет себя подняться на ноги и наотрез отказывается от предложенного стакана воды. Медсестра понимающе кивает, задерживает на ней долгий, сочувствующий взгляд, но, к её облегчению, в конце концов оставляет в покое и уходит к другим людям, заполнившим дальний конец коридора.       Пара случайных посетителей, проходящих мимо в глубину отделения, косо посматривают на неё, инстинктивно ускоряя шаг. Фадиме совершает ошибку когда, опустив глаза на свои руки, впервые по-настоящему смотрит на них и понимает почему. Рукава и передняя часть её куртки насквозь мокрые от крови. Тёмные, уже подсыхающие пятна намертво въелись в ткань. Под ногтями — тонкие, почти чёрные полумесяцы.       Кровь Исо. Она повсюду.       Фадиме кусает внутренюю часть щеки, силой выталкивая из сознания жуткую, парализующую мысль о том, сколько именно он её потерял. Ориентируясь по пластиковым указателям, кое-как добирается до уборной. Толкнув тяжёлую дверь, подходит к раковине и замирает, глядя на своё отражение в мутном, покрытом разводами зеркале, будто на абсолютно чужого человека. Рвано, задыхаясь от подступающих слёз, сбрасывает куртку, позволяя ей тяжёлым комом упасть прямо на пол. Включает ледяную воду на полную мощность и суёт руки под кран. Она трёт кожу до жжения, до болезненной красноты, наблюдая, как белая керамика раковины окрашивается сначала в густой, бурый, а затем в грязновато-розовый цвет.       Умывшись, она снова замирает перед зеркалом. Вода стекает по шее за шиворот. Мокрые пряди облепили лицо. Она смотрит на то, как сильно они отросли.       «Больше не будешь их отращивать?»       «Не буду. Ещё раз прикоснёшься, отрежу их снова».       Фадиме заставляет себя отвести взгляд. Вместо этого она дёргает из пластикового диспенсера рулон бумажных полотенец и принимается бесцельно, чисто механически промокать пятна, успевшие впитаться в светлую ткань её свитера. Однако это не помогает. Размокшая краснота никуда не уходит, лишь глубже въедается в волокна, расплываясь уродливыми разводами.       Бросив это занятие, Фадиме комкает грязную бумагу, швыряет её в урну и возвращается в коридор. Когда она снова приближается к дверям операционной, тишину нарушает резкий скрип металлических ножек по плитке. Мгновение — и навстречу ей бросается Элени. Они сталкиваются на полпути. Бледная, с покрасневшими глазами, она буквально врезается в неё, изо всех сил обхватывая руками. Фадиме на секунду покачивается от этого отчаянного напора, но тут же крепко цепляется в ответ за её плечи, утыкаясь носом в пушистые волосы. — Всё будет хорошо. Он справится… — шепчет Элени, её голос дрожит. — Он обязательно справится…       И эти слова, эти объятия бьют по Фадиме вторым, сокрушительным ударом.       Господи, это же ребёнок Адиля.       Она держит в руках девушку, в чьих венах течёт та же кровь, что и в её собственных. Кровь Кочари. Кровь её упрямого, израненного жизнью брата. Истина, которую от неё так долго скрывали, теперь обретает физическую форму, и Фадиме сильнее зажмуривается, до побеления пальцев сжимая ткань на её куртке. Элени успокаивающе проводит ладонями по её спине, мерно, почти неощутимо покачиваясь вместе с ней. Затем в следующее мгновение она чувствует новые крепкие объятия, когда её брат делает шаг навстречу и замыкает их обеих в кольцо своих рук. Это так тепло, заботливо и по-семейному, что внутри всё переворачивается. И именно тогда, когда ей кажется, что она вот-вот развалится под тяжестью всего, что чувствует в этот момент, они наконец отстраняются друг от друга.       Ткань на плече Элени оказывается тёмной и мокрой там, куда Фадиме утыкалась лицом.       Она торопливо смахивает слёзы тыльной стороной запястий, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания, пока Элени мягко, но достаточно настойчиво увлекает её за собой и усаживает в кресло у стены.       Фадиме ненавидит быть такой. Уязвимой. На виду у всех, слабой и разбитой.       Именно поэтому она всегда знала, что привязываться к людям — это глупо и опасно. Люди умирают, люди уходят. Они причиняют боль тебе, или ты причиняешь боль им, и это заканчивается, и это всегда кроваво. Всё, за что она когда-либо держалась, люди, за которых она отчаянно цеплялась — всё до единого было безжалостно вырвано у неё из рук. Так с чего она вообще взяла, что этот раз станет исключением?       Нет ни одного Фуртуна, который был бы со своей женой. Они все либо в тюрьме, либо в могиле.       Прикусив внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать рвущийся наружу горький, жалкий звук, Фадиме бессильно откидывается на жесткую спинку кресла. Ей требуется пара секунд, чтобы размытый мир перед глазами снова обрёл чёткость, прежде чем она осматривается, сталкиваясь взглядом с Эсме. Та стоит чуть поодаль, привалившись спиной к стене, и её покрасневшие глаза смотрят на неё с опаской, словно на бомбу замедленного действия. Оруч и Зарифе тоже держатся в стороне. Ширин нигде не видно, и она отстранённо отмечает про себя, что ей, скорее всего, просто не сообщили.       О том, что станет со всеми этими людьми, если Исо не переживёт сегодняшний день, она не думает.       Её брат подходит бесшумно. Он присаживается на корточки перед её креслом и протягивает пластиковый стаканчик с уже остывшим чаем. Фадиме лишь слабо качает головой, отказываясь. — Как давно ты здесь? — её собственный голос звучит хрипло, плоско, будто принадлежит постороннему человеку. — Полчаса или около того, — тихо отвечает Адиль. Он не настаивает, ставит нетронутый чай на пол у своих ног и устало трёт лицо ладонями. — Не мог оставить тебя здесь одну.       Он бросает быстрый взгляд через плечо и добавляет вполголоса, пытаясь изобразить улыбку, которая так и не касается его глаз: — Хорошо иметь знакомого прокурора.       Её глаза невольно отслеживают его движение дальше по коридору, туда, откуда она только что пришла, судя по всему, даже ничего не заметив в своём оцепенении. В самом конце, у широкого окна, она видит Фериде, а рядом с ней — дядю Амирума. Тот выглядит совершенно разбитым, постаревшим за эти часы и донельзя замученным. Сгорбленный, с опущенными плечами, он кажется тенью самого себя. Вместо того чтобы находиться этажом выше, рядом с раненным Эюпханом, он неподвижно застыл здесь. Стоит, не решаясь смотреть в лицо остальным, и просто ждёт новостей о человеке, которого его собственный сын пытался убить. — Против тебя выдвинут обвинения? — Нет. Не думай об этом, — Адиль поднимается, делает несколько шагов и садится на соседнее кресло. — Сейчас есть вещи поважнее.       Он упирается локтями в колени и смотрит в сторону, туда, где над закрытыми дверями операционной горит красный свет табло. Его пальцы сжимаются в кулак, комкая ткань брюк. Видно, как сильно ему хочется прямо сейчас сорваться с места, сделать хоть что-то, однако это именно тот редкий случай, когда он абсолютно бессилен. Некому мстить — Эюпхан и так прикованный наручниками к койке под надзором жандармов, и некому помочь — Исо заперт за двойными дверями, и его жизнь сейчас зависит от чужих рук. — Этот парень… Исо и раньше меня удивлял, но то, что он сделал сегодня… — её брат качает головой, так и не разжимая кулака. — Я бросил его под стадо, а он поймал за меня пулю.       Он кривит губы в слабой, горькой усмешке и наконец поворачивается к Фадиме: — Он точно Фуртуна? Как для одного из них, у него слишком большое сердце.       Фадиме на мгновение замирает, чувствуя, как от этих слов сдавливает грудь, а затем шатко улыбается. — Задаюсь этим вопросом каждый день, — хрипло отзывается она.       Адиль протягивает руку и мягко, но крепко приобнимает её за плечи, прижимая к своему боку. — Он выкарабкается, Фадиме. У него нет другого выбора, — твёрдо говорит он. Его голос звучит так убедительно, что Фадиме хочется одолжить у него хотя бы каплю этой уверенности. — Он обязан. Я теперь у него в долгу, а ты знаешь, я очень не люблю оставаться должником.       Фадиме не успевает ничего ответить, потому что резкий щелчок электронного замка заставляет их всех вздрогнуть. Она мгновенно поднимается на ноги. В эту же секунду с кресел срываются Элени и Адиль; Оруч и Эсме встают по обе стороны от Зарифе как раз в тот момент, когда раздвигаются двери, и из операционного блока наконец выходит женщина-доктор. Она выглядит невероятно измотанной: зелёная хирургическая форма помята, на переносице и лбу виднеется красный след от долгого ношения защитных очков. В руках она держит пластиковую папку и небольшой прозрачный пакет. — Вы семья Исмаила Фуртуна?       Дождавшись подтверждения, женщина делает шаг навстречу и продолжает: — Я доктор Элиф Йылмаз. Это я оперировала Исмаила, — она устало сдвигает медицинскую маску, оставляя её болтаться на одном ухе, и вздыхает, опуская взгляд на зажатые в руке бумаги. — Сейчас мы сделали всё возможное, но не буду врать, случай тяжёлый. У него открытый пневмоторакс, пуля прошла навылет и пробила лёгкое. Повезло, что ему вовремя наложили окклюзионную повязку, но он потерял очень много крови. Мы очистили лёгкие и восстановили герметичность грудной клетки. Кроме того, нам пришлось ввести его в искусственную медикаментозную кому и… — она обводит их сочувствующим взглядом. — Многое, если не всё, будет зависеть от того, как пройдёт сегодняшняя ночь.       Доктор говорит что-то ещё, кажется, отвечает на вопросы Оруча, однако Фадиме уже едва слышит.       Её сознание словно застревает на одной-единственной фразе. Исо действительно может умереть. Может не дожить до рассвета, и она абсолютно ничего не может с этим сделать. Фадиме привыкла бороться, привыкла действовать, но сейчас от неё не зависит вообще ничего. Она не может отдать ему своё дыхание, не может встать между ним и смертью. У неё нет осязаемого врага. Только время. Просто время, которое глухо тикает на настенных часах и против которого её ярость и упрямство абсолютно бесполезны. — Фадиме, — Элени осторожно кладёт руку ей на плечо, уводя чуть в сторону от разговаривающих. — Посмотри на меня. С ним всё будет в порядке, слышишь? — Это не… это… — Фадиме заикается, чувствуя, как паника овладевает ею всё сильнее. Буквы цепляются друг за друга, а губы совершенно не слушаются. — У него уже были проблемы с лёгкими… после… Что если… что… — Дыши, — Элени мягко, но ощутимо встряхивает её, заставляя сфокусировать блуждающий, стеклянный взгляд на себе. — Фадиме, смотри на меня и дыши. Мне нужно, чтобы ты успокоилась прямо сейчас, пока не потеряла сознание. У тебя гипервентиляция.       Верно. В этом есть смысл. Хорошо. Фадиме понимает, что та права. Только сейчас, когда Элени произносит это вслух, она замечает покалывание в пальцах рук и ног. — Сосредоточься на мне. Вдох, — начинает Элени, имитируя дыхание. — И выдох, — продолжает она, медленно выдыхая.       Фадиме закрывает глаза. Изо всех сил старается не обращать внимания на то, как горит её сердце, пока она выполняет чужие команды. В этот момент Элени становится её единственным якорем, не позволяющим окончательно сорваться в бездну. Она просто цепляется за её голос, полностью растворяясь в чужой уверенности, и, когда она снова открывает глаза, дыхание почти приходит в норму.       Элени молча смотрит на неё, кажется, целую минуту. — Послушай меня, — тихо, но твёрдо говорит она, выделяя каждое слово. — Помощь приехала вовремя, парамедики всё сделали правильно. Если бы они опоздали или ошиблись, Исо не доехал бы до операционной. Но он доехал. Операция прошла хорошо, и сейчас он в коме не потому, что умирает, а потому, что его организму нужен отдых, чтобы восстановиться. — Но… — Никаких «но», — перебивает её Элени, не дав договорить. — Он молодой, крепкий парень. К тому же, прошло уже достаточно времени, его лёгкое успело восстановиться. Если бы это было не так, доктор Йылмаз обязательно сказала бы об этом в первую очередь.       Фадиме медленно кивает, хватаясь за этот спокойный, сухой медицинский тон как за спасательный круг. — Спасибо, — слово даётся с трудом, чудом пробиваясь сквозь пересохшее горло. — Ты права. Извини. Я… я совсем не в себе. — Всё нормально, я понимаю, — Элени качает головой, и в её глазах проскальзывает бесконечная, тёплая мягкость. — Ты знаешь, я тоже безумно волнуюсь за него. Пусть мы и не родные по крови, но ты моя семья. И он тоже.       Семья.       В точку.       Фадиме до боли сжимает зубы, подавляя внезапную, острую волну вины и горечи. К счастью, прежде чем она успевает сделать или сказать что-нибудь глупое, к ним подходит доктор Йылмаз. — Вы жена Исмаила, верно? — спрашивает она, останавливаясь напротив них. Когда Фадиме молча кивает, доктор протягивает ей прозрачный пластиковый пакет. — Это вам, здесь его личные вещи.       Это её работа, и, вероятно, она делает подобное не по одному разу за день. В конце концов у врачей неизбежно вырабатывается иммунитет к чужой боли. И тем не менее, женщина смотрит на неё с искренним сочувствием. Передавая пакет, она ненадолго задерживает её руку в своей, слегка сжимая, после чего негромко прощается и уходит дальше по коридору.       Фадиме судорожно сжимает его в ладонях, чувствуя, как пластик прогибается под её пальцами. — Мне нужно… я… — Иди, — понимающе отзывается Элени, мягко коснувшись её предплечья. — Иди, я буду здесь.       Фадиме разворачивается и быстро идёт прочь от этого запаха, от давящих звуков и тошнотворной белизны стен. Она спускается на первый этаж и, толкнув тяжёлую дверь, выходит на задний двор. Прохладный свежий воздух ударяет в лицо. Здесь тихо, в тени деревьев неспешно прогуливаются всего несколько человек, ища то же уединение. Фадиме находит самую дальнюю скамейку и бессильно опускается на неё.       Пластик пакета шуршит, когда она открывает его. Руки дрожат. Едва коснувшись корпуса телефона и бумажника, она отодвигает их в сторону. То же самое делает со связкой ключей, зацепляя их пальцами за брелок и сдвигая к краю. И только после этого, на самом дне, она замечает подвеску, которую Исо никогда не снимал. Рядом — часы, подаренные её братом в день их свадьбы, всё ещё беззвучно отсчитывающие минуты. И, наконец, обручальное кольцо. Фадиме запускает руку внутрь, доставая его, и крепко сжимает в ладони, чувствуя, как гладкие края ободка почти больно впиваются в кожу. Металл совсем остыл.       Без Исо эти вещи кажутся пугающе холодными.       Фадиме смотрит на них, и в её груди снова разгорается тупая, изнуряющая боль. Всё, что ещё утром казалось важным, прямо сейчас рассыпается в пыль. Ей всё равно, что они будут делать с тайной. Всё равно, что произойдёт с их браком.       Она готова на абсолютно любой сценарий. Даже если после всего этого они разведутся. Даже если Исо поймёт, что устал тянуть этот груз, и просто захочет уйти. Даже если ей снова придётся учиться жить без него. Она справится с этим, научится, найдёт в себе силы — если это будет значить, что его сердце продолжит биться. — Только живи, — шепчет она в прохладный воздух. — Пожалуйста, просто живи.

***

      Исо не просыпается ни в ту ночь, ни в следующую.       Доктор Йылмаз каждый раз повторяет одно и то же: это не повод для паники, после такой тяжелой травмы организму требуется время. Но ожидание от этого легче не становится.       К утру третьего дня Фадиме снова сидит в коридоре. В эти дни она бывает здесь гораздо чаще, чем дома. Хотя, если быть честной с собой, она больше и не знает, где теперь её дом. Есть место, в которое она иногда возвращается, чтобы принять душ, переодеться или заставить себя поспать пару часов, но вся её жизнь сейчас сжалась до этого больничного крыла.       Она одна. Оруч ушёл около часа назад, пообещав вернуться вместе с Эсме и Элени, как только уладит какие-то дела на фабрике. Зарифе с Ширин — которой эти посещения с момента, когда она обо всём узнала, даются всё тяжелее, — приедут не раньше полудня.       Фадиме рассеянно вертит на безымянном пальце обручальное кольцо, думая о том, что забавная вещь — привычка. Стоило Исо всего на несколько месяцев занять слишком много места в её жизни, в её мыслях и сердце, как она совершенно разучилась существовать без него. Это проявлялось в сотнях нелепых мелочей. В том, как прошлым вечером она просто отключилась прямо на диване в гостиной, так и не сумев заставить себя уйти в их спальню, которая без его присутствия, без звука ровного дыхания рядом казалась пугающе пустой. В том, как, придя днём за своими вещами, она застыла посреди комнаты и несколько секунд не могла отвести глаз от его свитера, небрежно брошенного на спинку стула. Или в том, как сегодня утром по дороге в больницу, когда какой-то придурок подрезал её на перекрёстке, она по привычке обернулась к соседнему креслу… и споткнулась взглядом о пустующее сиденье.       От этой мгновенной, дурацкой автоматичности где-то за рёбрами каждый раз вспыхивала острая, колющая боль.       Фадиме вздыхает, на секунду закрывая лицо руками, и с усилием потирает глаза, когда тихий стук шагов заставляет её поднять голову. Увидев доктора Йылмаз, она внутренне подбирается, заранее готовясь к очередному спору, когда та снова начнёт деликатно, но непреклонно выпроваживать её домой или хотя бы в зал ожидания.       Чего она не ожидает, так это мягкого, осторожного прикосновения чужой ладони к своему плечу. — Госпожа Фадиме, — негромко зовёт доктор Йылмаз, остановившись напротив. — Пойдёмте со мной.       Фадиме поднимается быстрее, чем успевает осознать движение. Сердце моментально срывается в бешеный, рваный ритм, отдаваясь глухими ударами в ушах. В голове за секунду вспыхивает сотня вопросов, однако ей не удаётся сформулировать ни единого из них. На неслушающихся ногах она просто идёт следом, пока доктор Йылмаз подводит её к тяжёлой двери отделения интенсивной терапии, придерживает ручку и на секунду задерживается, глядя на неё с неожиданно тёплой, еле уловимой искрой в глазах. — Кое-кто оказался удивительно упрямым, — в её голосе впервые проскальзывает едва различимое веселье. — С того момента, как пришёл в себя, он очень настойчиво требует встречи с вами. — Исо? — выдыхает Фадиме, не доверяя собственным ушам. — Он… очнулся? — Так и есть, — подтверждает она, слегка приоткрывая дверь. — Мы только что закончили первичный осмотр. Вы можете зайти к нему. Только ненадолго. Минут десять, не больше. Исмаилу всё ещё нужен покой, сейчас любая нагрузка очень быстро утомляет его.       Фадиме молча кивает, чувствуя, как внутри всё обрывается и одновременно оживает.       Оставив доктора за спиной, она осторожно переступает порог палаты. Свет внутри приглушён. Здесь тихо, стерильно и прохладно. Исо лежит на кровати, пугающе бледный, с тёмными тенями под полуприкрытыми веками. К его груди и пальцам прикреплены датчики, провода от которых тянутся к монотонно пищащему монитору, отсчитывающему каждый удар его сердца.       Обессиленный и неподвижный, но главное — живой. — Привет, — хрипло, едва слышно выдавливает он сквозь пересохшие губы. — Привет, — отзывается Фадиме, замирая у края кровати.       Исо медленно моргает. В глубине его глаз всё ещё плещется плохо затуманенное обезболивающими страдание, но взгляд становится до резкости прямым. Он делает вдох, который даётся ему с трудом, и едва заметно кривится от вспышки боли. — Как ты? — шепчет он, чуть поворачивая голову к ней. — Всё… всё в порядке?       Он действительно спрашивает, как она?       За эти трое суток Фадиме прокручивала в голове десятки вариантов того, что скажет ему, когда он придёт в себя. Бесконечно обдумывала и перебирала слова в удушливой больничной тишине, не зная, с чего начать. Но сейчас, когда он смотрит на неё, когда интересуется, всё ли с ней в порядке — будто это она балансировала на грани жизни и смерти, — все заготовленные фразы в один миг вылетают из головы. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она, почти не узнавая собственный голос.       Уголки его губ едва заметно дёргаются в подобие слабой, мучительной усмешки. — Как человек, в которого стреляли.       Исо говорит об этом как о чём-то забавном — нелепая реплика, брошенная лишь бы разрядить обстановку, пока они не смогут обсудить что-то более значимое. Но у Фадиме внутри что-то резко щёлкает. — Ты… О чём ты только думал, бросаясь под пулю? — Ты бы предпочла, — хрипит он, с трудом проталкивая слова, — чтобы этот подонок выстрелил в твоего брата?       Фадиме замирает. Слёзы, которые она сдерживала всё это время, неизбежно обжигают глаза.       Она бы предпочла больше не терять тех, кто ей дорог. — Я могла потерять тебя. Ты хоть понимаешь это? — выдыхает она. — Или это был твой извращённый способ… сделать что? Искупить вину?       Исо медленно двигает правой рукой — той самой, что свободна от капельниц, — и кончиками пальцев касается её запястья. — Это не так… Нет, — тихо, но твёрдо роняет он. — Просто… ты могла бы потерять его. А я не мог этого допустить. Ты и так потеряла слишком много родных, Фадиме… — он облизывает пересохшие губы, рвано дышит, и по тому, как невнятно звучат слова, видно, насколько тяжело ему даётся каждый звук. — Слишком много потерь для одного человека.       Он делает короткую паузу, борясь с накатывающей слабостью, но не отпускает её. — Моя жизнь против его? Злись на меня сколько хочешь, но я бы сделал это снова, не задумываясь, — Фадиме видит, как пальцы его левой руки слепо комкают простыню, выдавая истинный масштаб боли, и её сердце разбивается за него. — Моя смерть огорчила бы тебя, но смерть твоего брата? Она бы разрушила тебя. Я просто выбрал меньшее из зол.       Его смерть огорчила бы её.       Грёбаный идиот.       Лицо Фадиме искажается, она отдёргивает ладонь, будто обжёгшись, но лишь для того, чтобы с силой вцепиться в металлический поручень кровати. Её злость вспыхивает с новой, пугающей силой. — Ты придурок, Исо! — шипит она, сверля его тёмным от гнева и застланным слезами взглядом. — Ты последний кретин, если думаешь, что твоя смерть просто «огорчила» бы меня. Ты хоть на секунду задумывался о собственной ценности? Ты понятия не имеешь, кто ты для меня! Если ты думаешь, что я просто поплакала бы над твоей могилой и пошла дальше, то ты совсем меня не знаешь. Не смей обесценивать то, что я к тебе чувствую.       Несмотря на все признания, сделанные ею несколько дней назад, Исо замирает, поражённый. — Что ты ко мне чувствуешь? — негромко спрашивает он.       Вопрос виснет в воздухе, смешиваясь с писком мониторов. Фадиме молчит, тяжело дыша и сжимая металл поручня до побеления костяшек. — Посмотри на меня, — в конце концов просит он. — Можешь называть меня придурком, можешь кричать, Фадиме. Но факт остаётся фактом. Я жив. Твой брат жив. А это значит, я всё сделал правильно.       Нет. Он действительно не понимает.       Пора наконец внести ясность. — Я люблю тебя, — признание слетает с губ на одном дыхании, неожиданно легко и просто. — Я люблю тебя, Исо. Вот что я чувствую.       Она не отводит взгляда от его удивлённых, растерянных глаз. — Ты думаешь, что неважен? Думаешь, твоё место в моей жизни настолько незначительно, что твою смерть можно просто перешагнуть? — её голос чуть дрожит, но Фадиме не останавливается. — Долгое время я не понимала, что со мной происходит, ведь я никогда раньше подобного не испытывала. Помнишь, я говорила, что невозможность найти тебя пугает меня? Так вот, это было огромным преуменьшением. Я не просто испугалась, Исо… Когда я осознала, что могу потерять тебя навсегда, мне стало ясно: я без тебя не смогу. Я просто не знаю, как жить в мире, где тебя нет.       Она делает короткий, судорожный вдох, сглатывая подступивший к горлу ком: — Я так сильно тебя люблю. Правда люблю. И с каждым днём это чувство становится только сильнее.       Слова слетают с губ с такой естественностью, что кажется настоящим безумием, как она могла скрывать их так долго. И, глядя на то, как вспыхивает свет в глазах мужа, Фадиме думает: «Я должна была сказать ему это уже сотню раз. Надо наверстать упущенное».       Исо вдруг делает крошечное, дающееся с невероятным трудом движение, пытаясь приподняться, но тут же глухо морщится от вспышки боли. Монитор за его спиной тревожно и учащённо пищит.       Фадиме мгновенно подаётся вперёд, сокращая расстояние между ними, и мягко, но уверенно кладёт ладонь ему на плечо, бережно удерживая его на подушках. Кончики её пальцев касаются горячей, чуть влажной от пота кожи, едва задевая плотную шершавую повязку, наискось перетягивавшую его грудь. — Полегче, не дёргайся, — говорит она укоризненно, впрочем, уже даже не пытаясь скрыть дрожащую в голосе нежность. — Чёрт… Ради такого… стоило получить пулю, — хрипит он, с трудом переводя дыхание и прерывисто втягивая воздух через сжатые зубы. На его губах мелкает слабая, упрямая ухмылка, и он чуть похлопывает по простыне рядом с собой: — Иди сюда, моя дорогая жена.       Фадиме сдавленно фыркает. — Заткнись, — сквозь слёзы бормочет она, но даже не думает спорить; осторожно присаживается на край кровати, стараясь занять как можно меньше места.       Исо медленно наклоняет голову и прижимается к её ладони, по-прежнему лежащей на его плече. На мгновение он прикрывает глаза, словно впитывая её тепло. — Просто на случай, если это всё ещё не очевидно… — выдыхает он, делает паузу, и его взгляд становится невероятно серьёзным. — Я люблю тебя. Больше жизни, Фадиме.       Она сглатывает, чувствуя, как от этого признания внутри всё переворачивается. Ей бесконечно, дико повезло не просто узнать, что такое любить всем сердцем, но и оказаться любимой в ответ.       Боже.       Исо здесь. Живой, осязаемый. И он любит её. — Мы просто отвратительны, не так ли? — бормочет она, смущённо размазывая по лицу мокрые дорожки слёз.       Исо улыбается. — Хорошие новости: нас никто не видит. — Ты только подожди, — хмыкает она, качая головой и пытаясь сдержать глупую счастливую улыбку, — пусть остальные узнают, что ты очнулся. Здесь будет настоящий проходной двор.       Исо издаёт короткий, хриплый смешок. Улыбка на мгновение задерживается на его губах, а затем постепенно тает, уступая место задумчивому, мрачному взгляду. — Фадиме… — произносит он устало. — Когда придёт Эсме… Нам всё ещё есть о чём поговорить. Я… — Всё самое главное мы уже сказали, — перебивает она. За те бесконечные часы у дверей интенсивной терапии — и после одного непростого разговора с Эсме — Фадиме успела многое переосмыслить и понять, что действительно имеет значение. Её рука мягко скользит от его плеча вниз к ладони, и она бережно переплетает свои пальцы с его. — А со всем остальным… с этим мы разберёмся. Шаг за шагом, ладно?       Исо смотрит на неё долгие секунды, после чего уголок его губ слабо дёргается вверх в ответной, искренней улыбке. — Шаг за шагом, — соглашается он.       Вскоре его голос становится всё тише, а паузы между словами — длиннее. Исо моргает медленно, словно с трудом превозмогая навалившийся сон, пока веки окончательно не тяжелеют, а дыхание не становится ровным и глубоким. Фадиме не шевелится. Она смотрит на то, как расслабляется его лицо, как исчезает та изнуряющая складка между бровей, и чувствует, как внутри неё оседает наконец-то обретённый покой.       Когда спустя несколько минут — быстрый взгляд на часы говорит, что вместо разрешённых десяти прошло около получаса — дверь палаты тихо скрипит и внутрь заглядывает доктор Йылмаз, Исо уже спит. Фадиме по-прежнему держит его ладонь, наблюдая за тем, как мерно поднимается и опускается его грудная клетка. Там, под плотными слоями бинтов, бьётся его сердце. Живое, упрямое и любящее. И в этой густой, полуденной тишине она чувствует, будто после бесконечного, изнурительного блуждания в темноте она наконец-то нашла путь домой.