Часть 3: Разговор о прошлом

Трасса I-90, Южная Дакота. Марта 2010. Поздний вечер.

      Охота выдалась тяжёлой. Не потому, что монстр был особенно силён — обычный оборотень, ничего особенного. Просто Дин не мог сосредоточиться. Всю дорогу до Мичигана и обратно его мысли возвращались к одному и тому же. Словно заевшая пластинка — одно и то же лицо, один и тот же голос, один и тот же запах корицы и озона, который, казалось, въелся в обивку «Импалы». Прошло пять лет с той первой встречи. Она появлялась и исчезала, спасала его и исчезала снова, а он так и не знал, кто она на самом деле. Хватит. Пора узнать правду.       Он провёл пальцем по серебряной нити на запястье. Она едва светилась в темноте салона — тускло, ровно, как пульс. В свете приборной панели нить казалась тончайшей паутинкой, вытканной из лунного света — красивой и чужеродной одновременно. Иногда ему казалось, что он слышит её ритм, отличный от его собственного, — более медленный, тягучий, словно эхо древнего сердца, бьющегося где-то далеко. Дин смотрел на нить, не замечая, что Сэм уже несколько минут косится на него. Взгляд Сэма был тем самым — «я всё вижу, но молчу», — который всегда бесил Дина больше прямых вопросов. — Дин, — сказал Сэм, когда они проехали указатель на Су-Фолс. — Мы едем к Бобби? — Ага. — Зачем? — Нужно кое-что проверить.       Сэм ждал. Дин молчал. За окном пролетали поля — бесконечные, тёмные, укутанные мартовской изморозью. Весна в Южную Дакоту не торопилась. — Дин, — повторил он осторожно. — Это из-за Ребекки?       Дин не ответил сразу. Пальцы на руле сжались, потом медленно разжались. Он бросил быстрый взгляд на брата — не раздражённый, скорее усталый. — С чего ты взял? — спросил он, не глядя на брата. — С того, что ты смотришь на эту нить каждые пять минут. И с того, что мы едем к Бобби не за оружием. — Сэм помолчал, собираясь с мыслями. — И с того, что ты не спишь уже несколько ночей. Ты думаешь о ней. — Думаю, — Дин не стал отпираться. — Помнишь, в Блэквотере, ещё тогда, в самом начале — тот вампир, который напал на неё? Он назвал её «Белой Вороной». И испугался. Ему было восемьсот лет, а он смотрел на неё как на смерть. А она тогда просто остановила его сердце, даже не прикоснувшись. Я таких вампиров не встречал. Ты? — Нет, — признал Сэм. — Это не типично. Даже для очень старых. Обычно всё ограничивается клыками, когтями и регенерацией. А то, что она делает… это похоже на магию. — Вот именно. — Дин выдохнул. — Я хочу знать, кто она. Откуда такие силы. Почему её боятся даже такие доисторические твари. Пять лет прошло, а я знаю о ней только то, что она сама рассказала. И то — крохи.       Сэм, решив никак не комментировать совсем не рабочий характер интереса брата, спросил: — Думаешь, у Бобби есть что-то по этому поводу? — Если есть — я найду.       Сэм отложил ноутбук. Он знал этот тон — когда Дин что-то вбивал себе в голову, остановить его было невозможно. В такие моменты он напоминал Джона — такое же упрямство, такая же одержимость. И Сэм не знал, радоваться этому или бояться. Но он также знал, что брат не успокоится, пока не найдёт ответ. — Ладно, — сказал Сэм. — Поехали.

***

Дом Бобби Сингера, Су-Фолс, Южная Дакота. Ночь.

      Дом встретил их запахом старого дерева, табака и книжной пыли — того самого запаха, который всегда напоминал Дину, что есть место, где можно зализать раны. Здесь время текло иначе — медленнее, спокойнее, — и даже воздух, казалось, был пропитан древним знанием, накопленным поколениями охотников. Бобби сидел в своём кресле, надвинув кепку на глаза, и делал вид, что читает книгу. На самом деле он уже слышал рокот «Импалы» за полмили и теперь ждал, когда парни войдут, чтобы сделать вид, что он им не рад. — Заходите, раз приехали, — буркнул он, даже не поднимая головы.       Сэм прошёл в дом первым, кивнул Бобби, скинул куртку. Дин задержался в дверях, оглядывая знакомую комнату, словно видел её впервые. Его взгляд задержался на книжных полках — сотни томов, и в каждом, возможно, хранился кусочек ответа. — Чайник на плите, — добавил Бобби, когда молчание затянулось. — Не маленькие, сами нальёте.       Сэм пошёл на кухню. Дин остался стоять у порога, сжимая в руке ключи от «Импалы». Бобби поднял голову, сдвинул кепку. Взгляд у него был острый, несмотря на возраст. Он видел людей насквозь — и сейчас видел перед собой не просто уставшего охотника, а человека, который балансирует на краю. — Что-то случилось, малец? — спросил он. — Нет, — Дин дёрнул плечом. — Всё нормально. — Нормально, значит. — Бобби отложил книгу. — И поэтому ты припёрся ко мне в полночь, весь такой спокойный, что даже зубами скрипишь. И вид у тебя такой, будто ты неделю не спал. — Спал, — буркнул Дин. — Врёшь, — Бобби покачал головой. — Ладно, выкладывай, что стряслось.       Дин прошёл в комнату, опустился на стул напротив кресла. Пальцы его теребили край рукава куртки — там, где под тканью едва заметно светилась серебряная нить. Бобби заметил этот жест, но ничего не сказал — ждал. Сэм вернулся с кухни, поставил перед Бобби кружку с чаем, другую — перед Дином. Сам сел на диван, наблюдая. — Ты когда-нибудь слышал о вампирах, которые живут больше тысячи лет? — спросил Дин, не глядя на Бобби. — И у них есть… необычные силы. Управляют водой, кровью.       Бобби нахмурился. Он наклонился вперёд, положил локти на колени. Старое кресло скрипнуло под его весом. — Слышал, — сказал он. — Легенды. Первородные. Первое поколение, те, кого обратил сам Каин. Говорят, их было тринадцать. И каждый обладал силой, которой нет у обычных кровососов. — Он посмотрел на Дина. — Откуда ты о них узнал? — Встретил одну.       Бобби присвистнул. — И ты жив остался? — Она спасла нас с Сэмом. Дважды. — Дин поднял рукав, показывая серебряную нить на запястье. — Она дала мне свою кровь. Когда я умирал. Связала себя со мной.       Бобби наклонился, разглядывая нить. Его лицо стало серьёзным. Он протянул руку, но не коснулся — просто повёл ладонью над кожей Дина, словно ощущая исходящее от нити тепло. — Я слышал о таком, — сказал он. — Это вампирская метка. Редкая штука. Она теперь всегда будет знать, где ты. И чувствовать, что с тобой. А ты… ты, наверное, её тоже чувствуешь? — Иногда, — признался Дин. — Как будто чужое сердце бьётся внутри моего. Очень медленно. — И ты её не боишься? — Нет. — В этом «нет» было столько уверенности, что Бобби на мгновение замер.       Бобби откинулся в кресле, почесал подбородок. — И что ты хочешь? Узнать о ней побольше? — Я хочу знать, кто она. Маркус назвал её «Белой Вороной». Испугался, когда понял, кто она. Сказал — «передай привет сестре». Значит, она из их гнезда. Но при этом она не убивает людей. — Белая Ворона, — Бобби покачал головой. — Это из легенд. Говорят, одна из первородных перебила остальных, чтобы спасти людей. А потом исчезла. Если это она... то вы, мальчики, связались с последней из существ, чью силу сравнивали с божественной, — он помолчал, почесал подбородок и добавил: — Но не спешите верить легендам. Может, она их не убивала. Может, просто единственная, кто выжил. — Ты веришь, что это она? — спросил Сэм. — Не знаю, — Бобби взял кружку, отпил глоток. — Но если это правда... - он многозначительно помолчал и перевёл взгляд на Дина. — А ты хочешь о ней узнать. Зачем? Ты прекрасно знаешь, что вампиры не протянут долго без человеческой крови. Рано или поздно все срываются с диеты, что люди, что вампиры. — Она не убивает людей больше тысячи лет, — твердо сказал Дин. — Лечит людей. Спасает охотников. — Спасает охотников, — Бобби хмыкнул. — Это что-то новенькое. И ты ей веришь? — Я видел, как она лечила. Своими руками. — Дин посмотрел на Бобби. — И она дала мне свою кровь. Не потребовала ничего взамен. — Может, у неё свои планы, — Бобби пожал плечами. — Вампиры — они хитрые. Могут ждать годами. — Она ждала тысячу лет, — тихо сказал Дин. — Думаешь, у неё есть планы на меня?       Бобби посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде было отцовское беспокойство, которое он никогда не высказывал вслух. Потом вздохнул. — Думаю, ты для неё — что-то новенькое, — сказал он. — Вот это и пугает.       Он хлопнул ладонями по коленям и поднялся. — Ладно. В подвале, в железном сундуке, есть старые записи. Дневники охотников, церковные хроники. Если что и есть о первородных — там. Архив этот собирал ещё мой старый друг Руфус Тёрнер до того, как погиб. Я только разобрал по векам. — Он посмотрел на Дина. — Но предупреждаю: то, что ты найдёшь, тебе может не понравиться. Легенды о древних вампирах — это не сказки на ночь. — Мне нужно, — сказал Дин. — Тогда сиди, — Бобби махнул рукой. — Но сначала поешь. Ты на себя не похож, малец. — Я не голоден. — Мне плевать, — Бобби посмотрел на Сэма. — Сэм, сходи принеси ему что-нибудь. — Я не свалюсь, — буркнул Дин. — Ты уже три дня почти не ешь, — сказал Сэм, вставая. — Вчера один бургер съел. Позавчера — полбанки тунца. Я за тобой слежу, потому что ты сам за собой не следишь. — Хватит! — рявкнул Бобби. — Ешь, малец. Потом полезешь в мои книги. Она от тебя никуда не денется.       Дин открыл рот, чтобы возразить, но Бобби посмотрел на него так, что возражать расхотелось. Он взял сэндвич, который принёс Сэм, откусил. Не чувствовал вкуса, но жевал, чтобы от него отстали. Хлеб казался бумагой, мясо — резиной, но он заставил себя проглотить. — И не давись, — добавил Бобби. — Чай пей. И скажи спасибо, что я вообще тебе свои архивы открываю. — Спасибо, — буркнул Дин. — Не за что, — Бобби взял свою книгу. — Но если ты там что-то испортишь или перепутаешь, я тебя самого в расход пущу. Понял? — Понял, — Дин сделал глоток чая и только сейчас понял, как сильно замёрз в дороге. Чай обжёг горло, и это было почти приятно — первое физическое ощущение за последние часы, которое не было болью.

***

Подвал Бобби, импровизированная библиотека. Ночь.

      Сундук стоял в самом дальнем углу, прикрытый старым брезентом. Брезент был в пятнах машинного масла и пыли — его не трогали годами. Когда Дин сдвинул ткань, из-под неё пахнуло вековой пылью, плесенью и чем-то ещё — чем-то, что пахло историей. Или смертью. Запах был тяжёлым, густым, и на мгновение Дин почувствовал себя археологом, вскрывающим гробницу. Он постоял секунду, вдыхая этот запах, потом открыл крышку. Петли заскрипели, и эхо заметалось по подвалу.       Внутри лежали стопки пожелтевших бумаг, кожаные переплёты, свитки, перевязанные выцветшими лентами. Всё это было разобрано по векам: шестнадцатый, семнадцатый, восемнадцатый. Самые старые бумаги лежали на дне, и они были такими ветхими, что Дин боялся к ним прикоснуться. Края некоторых крошились при одном прикосновении, и он задержал дыхание, перекладывая их.       Он взял верхнюю стопку, сел за стол. Лампы светили тускло, и он подвинул одну ближе, чтобы не портить глаза. Свет выхватывал из темноты строчки — выцветшие, неровные, написанные разными почерками на разных языках. Сэм спустился через полчаса, когда понял, что брат не поднимется. — Нашёл что-то? — спросил он, садясь на старый сундук рядом. — Пока нет, — Дин не поднял головы. — Здесь много. Очень много. В основном — отчёты о зачистках гнёзд, списки убитых, какие-то хозяйственные заметки.       Сэм посмотрел на стопки книг, которые брат уже отложил в сторону. На полях некоторых были пометки — почерк Бобби, угловатый, размашистый. И более старый почерк — Руфуса, Сэм узнал его по характерным завитушкам: «Значит, старики уже копались в этих архивах раньше. Интересно, что они искали — и нашли ли». — Дин, — осторожно начал Сэм. — Ты собираешься сидеть здесь всю ночь? — Если понадобится — всю неделю.       Сэм вздохнул. Он поднялся, принёс ещё одну лампу, поставил на стол, чтобы Дин не портил глаза. Потом сел напротив, взял верхнюю книгу из стопки, которую Дин ещё не смотрел. Рядом положил словарь латыни — благо у Бобби таких было несколько. — Тогда я помогу.       Дин поднял голову. В его глазах — красных, воспалённых — мелькнуло удивление. Он выглядел так, словно забыл, что в мире ещё есть люди, готовые разделить его бремя. — Ты не обязан… — Я знаю, — перебил Сэм. — Я хочу. И если мы будем копаться вдвоём, найдём быстрее. И ты, может быть, поешь наконец.       Дин хотел возразить, но передумал. Они работали молча. Шелестели страницы, потрескивали лампы, где-то наверху скрипел половицами Бобби. Время в подвале текло по-другому — медленно, вязко, как патока, — и Дин погружался в тексты всё глубже, пока внешний мир не перестал существовать.       Через несколько часов Сэм отложил очередную книгу и потёр глаза. — Здесь много упоминаний о каком-то «древнем вампире», который вырезал гнёзда в Альпах, — сказал он, сверяясь со словарём. — Но никто не знает, кто это был. В одних записях — «призрачная девушка», в других — «белая смерть». — Покажи, — Дин взял у него лист.       Текст был на немецком, но кое-что Дин разобрал: «В горах объявилась неведомая сила. За последние тридцать лет уничтожены три крупных гнезда. Выживших нет. Очевидцы говорят о девушке, которая выходит из тумана и исчезает в нём же. На месте боёв остаётся только вода. Мы не знаем, кто это — друг или враг. Но она не трогает людей». — Может, это она, — сказал Дин, откладывая лист. — Но не точно. Таких легенд много. — Там ещё есть про какого-то древнего охотника, который оставил дневник, — Сэм уже рылся в другой стопке. — Бобби говорил, что в сундуке есть что-то про «первородных». — Я ищу, — Дин потёр глаза. — Но здесь столько мусора… дневники каких-то охотников, которые писали о погоде, а не о монстрах. Один вообще про свои налоги расписывался. — Дай сюда, — Сэм забрал у него очередную книгу. — Я пролистаю.       Они работали до глубокой ночи. Сэм находил упоминания о «древних вампирах», о «сильных, как боги», но всё это были обрывки, легенды, слухи. Дин уже начал отчаиваться, когда его взгляд упал на старый свиток, который лежал на самом дне сундука, придавленный другими бумагами. И под ним — обрывок пергамента, почти чёрный от времени, исписанный греческими буквами. — Сэм, — позвал он. — Посмотри на это.       Сэм подошёл. Свиток был перевязан кожаной лентой, и на обороте было выведено готическим шрифтом: «De Primogenitis. Chronica a fratre Hieronymo conscripta, anno Domini MCCCCLXXVIII». Сэм перевёл без труда: «О первородных. Хроники, собранные братом Иеронимом, 1478 год от Рождества Христова». — Откуда у Бобби это? — спросил Дин. — Судя по пометке на полях, — Сэм указал на выцветшую надпись карандашом, — Руфус привёз из Рима ещё в восьмидесятых. Видимо, из какого-то монастырского архива. Бобби потом перевязал, чтобы не рассыпалось.       Дин развязал ленту. Свиток был на латыни, и Сэм начал переводить вслух, водя пальцем по строкам: — «Их было тринадцать. Первородные. Первые, кого обратил сам Каин. Говорят, они были сильны, как боги, и так же жестоки. Говорят, они могли одним взглядом остановить сердце, а кровь их была чёрной, как бездна. Они собирались на шабаш в горах Трансильвании. Мы, охотники, узнали об этом. Готовились. Серебро, осина, святая вода — всё, что могли. Мы должны были уничтожить их разом. Но когда мы прибыли, шабаш был пуст. В центре поляны лежали двенадцать тел. Не просто мёртвых — высушенных, превращённых в пепел. Их кровь, чёрная и густая, залила землю, но не было ни одного человеческого трупа. Ни одного. Посреди всего этого стояла она — девушка в белом платье, босая, с серебряными глазами. Белая Ворона. Мы поняли, что это она уничтожила их — потому что лишь её кровь, серебряная и светящаяся, не смешалась с чёрной грязью на земле. Она была единственной, чья кровь была иной. Она смотрела на нас, и мы не посмели стрелять. Потому что знали: если она смогла убить двенадцать первородных, она может убить и нас. А потом она растворилась в тумане, не сказав ни слова. Говорят, она уничтожила свой род, чтобы спасти людей. Говорят, она проклята и обречена скитаться вечно. Говорят, она — Белая Ворона, последняя из тринадцати».       Сэм замолчал. Дин смотрел на свиток, потом на брата. В голове у него крутилась одна мысль: «Она убила их. Своих братьев и сестёр. Двенадцать». Но он тут же осадил себя — в хронике говорилось «мы поняли», а не «мы видели». И теперь, с упоминанием о серебряной крови, картина становилась чуть яснее. — Это она, — сказал Сэм. — Белая Ворона. И кровь у неё серебряная. Не чёрная. Значит, она уже тогда была… другой. — Да, — Дин кивнул. — Чёрная кровь — у тех, кто пил человеческую. Кто стал чудовищем. А серебряная… возможно, это признак того, что она никогда не убивала людей. Даже тогда. Монахи видели следствие, а не причину. Они не видели, как она их убила. Они видели только результат и сделали вывод. — Тот вампир в Блэквотере не просто так её испугался. Он знал, что она может сделать. И он был древним — а она всё равно была старше. — Может быть, — Дин отложил свиток. — Но это не значит, что она хотела этого. Это значит, что она — одна из них. И что её боятся.       Он помолчал, потом добавил: — И ещё: чёрная кровь против серебряной. Это не просто цвет. Это выбор. И она его сделала — задолго до той ночи.       Он взял обрывок пергамента — тот самый, что лежал под свитком. Греческие буквы были выцветшими, едва различимыми, и Сэм склонился над ним, щурясь в свете лампы. — Что там? — спросил Дин. — Очень старый, — Сэм осторожно повернул пергамент, стараясь не повредить. — V или VI век, судя по шрифту. Тут написано… «И была среди них одна, что отказалась от крови. И прокляли её братья и сёстры, и назвали отступницей. Но благословили её люди, ибо она исцеляла их и не брала платы», — Сэм поднял глаза. — Дин, это про неё. Задолго до той ночи в Трансильвании.       Дин забрал пергамент, вгляделся в строки. Он не мог прочитать ни слова, но сам факт — сам факт того, что этот обрывок пролежал в сундуке полторы тысячи лет, — заставлял сердце биться быстрее. — Значит, она всегда была другой, — тихо сказал он. — С самого начала.       Он взял следующую бумагу — пожелтевший лист, пришпиленный к дневнику. Почерк был другим, более поздним. — Здесь есть продолжение, — сказал он. — «Я видел её спустя тридцать лет. В Альпах. Она стояла на коленях посреди поля боя, и вокруг неё лежали десятки тел. Не людей — вампиров. Она убивала их, не останавливаясь, и её руки были чёрными от крови. Когда я подошёл, она посмотрела на меня, и я увидел в её глазах не гнев — пустоту. Она сказала: «Я не хотела этого. Но они не оставили мне выбора». Потом она ушла в туман, и я слышал, как она плачет. И этот плач был страшнее любого крика — потому что в нём была не боль, а бесконечная, нечеловеческая усталость. С тех пор я искал её, но находил только следы — капли воды на камнях, запах грозы, и однажды — серебряный волос, застрявший в ветвях старого дуба. Я храню его до сих пор. На память о той, кто спас больше людей, чем любой из нас».       Сэм перечитал текст, потом поднял голову. — Дин, она убивала вампиров. Много. И судя по всему, это были не только первородные. Она охотилась на них. А они охотились на неё. — Или защищалась, — Дин не смотрел на брата. — Неважно. Главное, что она не трогала людей. Этот охотник подошёл к ней вплотную, и она его не тронула. Даже в таком состоянии. — Ты не знаешь наверняка. Никто не знает. — Я знаю, что она сказала, что не трогала. И пока она не доказала обратного, я ей верю. — Дин помолчал, потом добавил: — Она рисковала собой, чтобы спасти меня. Это не то, что делают монстры.       Сэм хотел возразить, но Дин уже рылся в следующей стопке. Он вытащил ещё один лист, каллиграфический, датированный началом восемнадцатого века. — Слушай, — сказал он, начиная бегать глазами по строчкам. — «В горах Альп, где снег не тает даже летом, живёт дева, что не стареет. Говорят, она лечит любые раны, даже те, что считаются смертельными. Её называют Белой Девой. Многие искали её, но немногие находили. Она не берёт платы, но после её ухода остаётся только туман и запах грозы. Говорят, если призвать её в час нужды, она придёт — но заплатит за это частью своей жизни. Мой дед видел её однажды. Он был ранен в схватке с медведем, и она вышла из леса, вылечила его и исчезла. Он прожил ещё сорок лет и до самой смерти говорил, что она была самым прекрасным и самым печальным существом, которое он когда-либо встречал». — Если это она… — Сэм задумался. — Похоже на неё. — А вот ещё, — Дин вытащил пришпиленный сверху листок. — «Она появляется там, где смерть уже занесла руку, и забирает у неё добычу. Но каждый раз, когда она спасает кого-то, часть её собственной жизни угасает. Говорят, однажды она совсем исчезнет, как туман на рассвете. Я видел её однажды в поле после битвы. Она сидела на земле, обхватив колени руками, и смотрела на звёзды. Я хотел подойти, но она подняла руку, и я не смог сделать ни шагу. А потом она сказала: «Не приближайся. Я не хочу, чтобы ты запомнил меня такой». И исчезла. С тех пор я жалею, что не подошёл».       Дин отложил лист. Его руки дрожали — не от усталости. Серебряная нить на запястье пульсировала быстрее, словно тоже реагировала на прочитанное. — Если это она… — он замолчал, подбирая слова. — Она не просто не убивала. Она спасала. Рисковала собой. Каждый раз, когда она кого-то вылечивала, она теряла часть себя. А потом сидела одна в поле и не хотела, чтобы её запомнили. — Ты не знаешь, что она делала, — возразил Сэм, но уже не так уверенно. — Это только легенды. Там же не написано, что это точно она. — А кто ещё? — Дин повернулся к брату. — Кто ещё мог лечить людей и убивать вампиров в Альпах? Кто ещё превращается в туман и пахнет озоном? Кто ещё говорит людям «не приближайся», потому что не хочет, чтобы её запомнили?       Сэм не нашёлся, что ответить. Он только вздохнул и откинулся на спинку стула. В подвале повисла тишина — только лампы потрескивали да где-то наверху скрипнула половица под шагами Бобби. — Ладно, — сказал он. — Допустим, это она. И что теперь? Ты собираешься спросить её об этом? — Не знаю, — Дин потёр лицо. — Сначала я хочу понять, кто она. А потом… посмотрим.       Он встал, пошатываясь — несколько дней без сна дали о себе знать. Комната качнулась, и ему пришлось ухватиться за край стола, чтобы не упасть. Сэм подхватил его за плечо. — Ты куда? — Нужно выйти. Развеяться. Голова пухнет от всей этой латыни. — Дин, сейчас поздно. На улице холодно. Ты едва стоишь. — Я в порядке, — Дин высвободился. Движение вышло резче, чем он хотел, и Сэм отступил на шаг. — Мне нужно подумать. На свежем воздухе мысли лучше работают. Спи, я скоро вернусь. — Дин… — Я скоро, — Дин направился к лестнице. — Не жди.       Он поднялся наверх, накинул куртку и вышел в ночь, оставив Сэма и Бобби переглядываться в недоумении. Бобби опустился в кресло, покачал головой. В его глазах читалась тревога — старая, отцовская, которую он никогда не высказывал словами. — Он долго так? — спросил он. — Три дня, — сказал Сэм. — Почти не ест, не спит. Только читает. И думает. — И всё из-за вампирши? — Она не просто вампирша, — Сэм посмотрел на лестницу, куда ушёл Дин. — Она… другая. Не такая, как те, кого мы встречали. — Другая, — Бобби хмыкнул. — Они всегда другие, пока не покажут свои клыки. — Она уже показала. И спасла его. Дважды.       Бобби замолчал. Потом вздохнул. Этот вздох был тяжёлым, как у человека, который видел слишком много, чтобы верить в чудеса, но всё ещё надеялся, что ошибётся. — Ладно, — сказал он. — Посмотрим. Но если она его подведёт… я найду способ её убрать. Даже если она та самая Белая Ворона из легенд.       Сэм не ответил. Он смотрел в окно, где в темноте исчез силуэт брата, и думал о том, что, может быть, Бобби не придётся ничего делать. Может быть, Дин прав. Может быть, она действительно другая.

***

Захудалый бар на окраине Су-Фолс. Глубокая ночь, за полночь.

      Бар назывался «У Джо», но Джо никто не видел уже лет десять. Внутри пахло дешёвым табаком, старым деревом и чьей-то несбывшейся надеждой. Запах был кисловатым, застарелым — так пахнут места, куда приходят не праздновать, а забываться. Лампы под потолком горели тускло, их оранжевый свет тонул в сизом дыму, оставляя лица посетителей в полутени. Где-то в углу музыкальный автомат играл что-то медленное, почти похоронное — кажется, «Knocking on Heaven’s Door». Дин подумал, что это дурной знак, но всё равно сел за стойку. Серебряная нить на запястье зудела уже несколько минут, и он чувствовал чужое присутствие почти физически — словно кто-то знакомый стоял у него за спиной. Нить пульсировала неровно, с перебоями, и этот ритм отдавался в его собственном сердце тревогой.       Он заказал виски. Бармен — пожилой мужик с седыми усами и руками, покрытыми выцветшими татуировками, — молча поставил стакан. Дин выпил залпом, заказал второй. Не чувствовал вкуса. Не чувствовал ничего, кроме пустоты, которая разлилась в груди после прочитанного.       «Двенадцать, — думал он. — Двенадцать своих она убила. Или просто выжила? В свитке не сказано, кто их убил. Но её боятся. И она плакала», — в голове крутились обрывки из дневника: «девушка в белом платье», «серебряные глаза», «растворилась в тумане». И ещё: «я слышал, как она плачет». И этот плач был страшнее любого крика.       Дин заказал третий стакан. Бармен поставил, хотел что-то сказать, но передумал. В таких местах не лезут в душу к тем, кто пьёт в одиночестве.       Он повернулся на табурете, оглядывая зал. Несколько человек в углу, двое за столиком у окна, одинокая фигура в дальнем конце стойки…       Он замер.       Фигура в дальнем конце стойки была ему знакома. Тёмный свитер, распущенные волосы, руки, обхватившие стакан. Перед ней стояло не меньше шести пустых стаканов — бармен даже не убирал, оставил как есть. Они выстроились неровной шеренгой, и в тусклом свете ламп каждый отбрасывал длинную тень. Она сидела вполоборота, и свет лампы не касался её лица, оставляя его в тени. Но Дин узнал бы её где угодно. По тому, как она держалась — слишком прямо, слишком неподвижно для человека, который выпил столько виски. По тому, как пахло озоном, даже когда она не использовала свою силу. По серебряной нити на его запястье, которая вдруг вспыхнула ярче, забилась в такт чужому сердцу.       Он повернулся к бармену, кивнул в её сторону: — Кто это?       Бармен посмотрел, покачал головой. — А, та девчонка. Сидит уже четвёртый час. Виски пьёт как воду — я уж сбился со счёту. Но не пьянеет, хоть ты тресни. Сидит, курит, на стакан смотрит. Я уже думал ментов вызывать, но она тихо сидит, не буянит. — Он перевёл взгляд на Дина. — Твоя знакомая? — Моя, — сказал Дин, вставая. — Спасибо.       Он подошёл к ней медленно, стараясь не спугнуть. Каждый шаг отдавался глухим стуком в тишине бара. Ребекка не подняла головы. В руке у неё была сигарета — длинная, тонкая, с почти сантиметровым пеплом, который она, казалось, забыла стряхнуть. Дым поднимался к потолку, смешиваясь с табачной вонью. Она курила как-то отстранённо, механически — словно это был не выбор, а привычка, оставшаяся от другой жизни.       Перед ней стоял очередной полный стакан. Она даже не притронулась к нему — только сжимала пальцами, словно искала опору. Дин заметил, что её руки дрожат — мелко, едва заметно, но дрожат. И вокруг её пальцев, на стекле, конденсировалась влага — капли воды, которые возникали из ниоткуда и стекали вниз, оставляя мокрые дорожки.       Он устроился на соседнем табурете, бросил взгляд на батарею пустых стаканов. — Ну надо же, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — А я-то думал, вампиры теперь только за здоровый образ жизни. Кровь из пакетов, спортзалы, йога по утрам. А ты, смотрю, решила пойти по пути саморазрушения. Экстремалка. И куришь ещё. Что дальше? Татуировку набьёшь? Будешь на мотоцикле по ночам гонять?       Ребекка не ответила. Только поднесла сигарету к губам, затянулась. Пепел упал на стойку, и она даже не заметила.       Дин помолчал, потом добавил тише: — Хотя, наверное, мотоцикл тебе не нужен. Ты же в туман умеешь.       Она выпустила дым и только тогда повернула голову. Дин увидел её лицо — бледное, осунувшееся, с тенями под глазами, которые стали глубже, чем он помнил. И глаза. Пустые. Не серебряные, не серые — просто пустые. Как у человека, который уже сдался. Как у того, кто прожил слишком долго и устал от самого себя. — Плохой день? — спросил он, и голос его стал серьёзным.       Ребекка криво усмехнулась. — Плохой век. — Ну, это мы уже проходили. Конкретнее.       Она взяла стакан, поднесла к губам, но пить не стала. Поставила обратно. Дин заметил, что её пальцы оставляют на стекле следы — не от тепла, а от влаги. Вода конденсировалась на её коже, стекала по стакану. Это было красиво и жутко одновременно — словно сама природа реагировала на её состояние. — На меня напали, — сказала она. Голос был ровным, почти безразличным, но Дин видел, что это стоит ей усилий. — Сегодня днём. Морок. — Морок? — Дин нахмурился. — Не слышал о таком. — Мало кто слышал. Они редкие. Очень старые. Питаются не кровью, не плотью — эмоциями. Болью, страхом, отчаянием. Высвобождают всё, что ты прячешь, и кормятся этим. — Она помолчала, провела пальцем по краю стакана. Раздался тихий, чистый звон. — Как будто кто-то вытаскивает из тебя каждую твою ошибку, каждую смерть, каждое лицо, которое ты не смог забыть, и показывает тебе их заново, раз за разом. Я думала, они все вымерли. Оказывается, нет. Я справилась — развеяла его, как туман, которым он был. Но его яд… он всё ещё во мне. Как эхо. Как голоса, которые не уходят.       Она замолчала, и Дин ждал. Она заслужила, чтобы он ждал. — Ты когда-нибудь чувствовал, — спросила она, не глядя на него, — что все твои мёртвые стоят у тебя за спиной и смотрят? Ждут, когда ты обернёшься? — Да, — сказал он. — Часто.       Она, кажется, не ожидала такого ответа. Посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то — не удивление даже, а облегчение. Что он понял. — Томас, — сказала она. — Охотник, который дал мне шанс. Он умер у меня на руках. Я держала его, чувствовала, как его кровь стекает по моим пальцам. И не могла остановить. Не могла спасти. — Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Великая целительница, а? Не смогла вылечить старость. Он просто… угас. Как свеча, в которой кончился воск. А я держала его руку и ничего не могла сделать. — Ты не богиня, — тихо сказал Дин. — Знаю. Но тогда мне казалось, что должна была. Что если бы я была сильнее, быстрее, умнее… может, смогла бы.       Она сделала затяжку, выпустила дым. — Потом — озверевшие вампиры. Все, кого я убила за эти… — она запнулась, — за это время. Они звали меня по имени. Просили остановиться. А я не останавливалась. Потому что если бы я остановилась, они бы убили всех. Тысячи людей. А может, и весь мир. Морок показал мне их лица. Всех. Каждого. Я снова видела, как гаснут их глаза. Как они рассыпаются в пепел. — Но ты не остановилась, — тихо сказал Дин. — Не остановилась. И знаешь что? Иногда я думаю, что, может быть, зря.       Дин хотел сказать что-то, но она подняла руку, останавливая его. — Ты пахнешь старыми книгами, — сказала она, не глядя на него. Голос её был ровным, почти безжизненным. — Пылью веков. Чем-то, что давно должно было истлеть. Ты был у Бобби. И ты читал. Я чувствую на тебе запах пергамента и старой кожи. И ещё — запах греческого огня. Ты нашёл что-то очень древнее.       Дин помолчал. Она не спрашивала — утверждала. — Бобби пустил меня в архив, — сказал он. — Я искал тебя. — И что ты нашёл? — она подняла на него глаза. В них — серебряных, усталых — была не угроза, а усталая покорность. Словно она ждала приговора. Словно она уже знала, что он прочитал, и теперь только ждала, когда упадёт топор. — Легенды, — ответил Дин. — Слухи. Записи охотников. О том, как тринадцать первородных собрались на шабаш в горах. О том, как охотники хотели их уничтожить, но опоздали. Как они нашли двенадцать тел и девушку в белом, которая смотрела на них и не тронула. И ещё — обрывок пергамента, которому полторы тысячи лет. О той, кто отказалась от крови, и за это её прокляли собственные братья и сёстры.       Ребекка медленно закрыла глаза. Её ресницы дрогнули. — Я не знала, что это записали, — прошептала она. — Это было так давно. — И что ты думаешь? — она снова открыла глаза и посмотрела на него, напряжённо, как перед битвой. — Думаешь, это я их убила? — Я думаю, что ты хочешь мне это рассказать, — ответил Дин. — Иначе не спросила бы.       Она долго молчала. Её пальцы сжимали стакан так, что побелели костяшки. Влага на стекле замёрзла тонкой корочкой льда — температура вокруг неё упала на несколько градусов. Дин ждал. Он не торопил, не давил. Она заслужила, чтобы он ждал. — Они были моей семьёй, — сказала она наконец. — Первородные. Тринадцать, включая меня. Мы были первыми, кого обратил Каин. Мы поклялись не трогать людей. Клялись кровью. — Она усмехнулась, и в этой усмешке была горечь тысячелетий. — Но клятвы имеют свойство забываться. Особенно когда ты живёшь вечно. — Что случилось? — Они вздумали нарушить клятву, — её голос стал холодным. — Не просто нарушить — растоптать. Мы поклялись не убивать людей. Но голод… голод оказался сильнее. Сначала они убивали тех, кто нападал первым. Потом — тех, кто попадался под руку. А потом… потом они начали охотиться. Ради забавы. — Ради забавы? — переспросил Дин. — Ты хочешь сказать, они убивали людей просто так? — Просто так, — она подняла на него глаза, и в них горела пустота. Такая глубокая, что в неё можно было провалиться. — Они забыли, кем были. Забыли, что когда-то тоже были людьми. Они стали тем, против чего мы когда-то клялись. А я… я продолжала прятаться в горах. Думала, что если не буду вмешиваться, то смогу сохранить остатки совести. — Но не смогла. — Не смогла, — она покачала головой. — Когда чувствуешь, что если не пойдёшь, то сойдёшь с ума. Что если не сделаешь это, то никогда больше не сможешь смотреть на себя в зеркало. — Она подняла на него глаза, и в них горело что-то, чего Дин не ожидал. Не гнев. Не ненависть. А… боль. — Они собрались на шабаш в горах Трансильвании. Хотели устроить пир. Привезли с собой десятки людей — связанных, беспомощных. Детей, женщин, стариков. Я узнала об этом. И пришла. — Одна? — Одна. — Она усмехнулась, но усмешка вышла слабой. — Кто бы пошёл со мной? Другие вампиры боялись их. Охотники даже не знали, что они существуют. Я была одна. Как всегда. — Что ты чувствовала, когда шла? — спросил Дин. — Ничего, — ответила она. — Это самое страшное. Я шла и ничего не чувствовала. Ни страха, ни гнева, ни жалости. Только пустоту. И знаешь что? — Что? — Эта пустота спасла меня, — она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Если бы я чувствовала, я бы не смогла. Я бы остановилась. Я бы пожалела их. А они… они заслужили смерть. И я дала им её. — Как? — спросил Дин. — Как ты их убила?       Она долго молчала. Её пальцы перестали дрожать. Она смотрела на свой стакан, на отражение лампы в виски, и говорила медленно, словно вытаскивала слова из самой глубины. Голос её был тихим, но каждое слово падало тяжело, как камень в воду. — Это была не битва, — сказала она. — Это была бойня. Они были сильны, очень сильны. У каждого был свой дар — кто-то управлял землёй, кто-то мог отравлять касанием, кто-то подчинять волю лишь взглядом… но все они боялись меня, ведь знали, что я могу сделать с их телами, с их кровью. Я чувствовала их. Каждую каплю. Каждый сосуд. Каждое сердце.       Она замолчала, и Дин видел, как её лицо становится неподвижным, как маска. Словно она снова была там — на поляне, среди пепла. — Я остановила их, — продолжила она. — Я сжимала кулаки, и их сердца замирали. Они падали на колени, хватали ртом воздух, кричали. Я чувствовала, как их сила утекает вместе с кровью, которую я вытягивала из них. Это было похоже на то, как выпивают воду из переполненного сосуда — медленно, капля за каплей, пока не останется только пустота. Это было жестоко. Это было неправильно. Но они не оставили мне выбора. — Ты не хотела этого, — сказал Дин. — Я не хотела этого, — подтвердила она. — Но я сделала. Потому что если бы я не сделала, они бы убили всех. Тех связанных людей — детей, женщин, стариков — я успела освободить до того, как пришли охотники. Они разбежались по лесу, и я надеюсь, что кто-то из них выжил. А потом… потом пришли охотники. Они думали, что успеют. Думали, что смогут уничтожить нас всех. Но они опоздали. Всё было кончено. Они стояли с оружием, смотрели на меня, на пепел, и не знали, что делать. А я стояла босиком в белом платье, залитом чёрной кровью, и смотрела на них. И ничего не чувствовала. — И ты не тронула их, — сказал Дин. — Зачем? — она пожала плечами. — Они не сделали мне ничего плохого. Они просто делали свою работу. Как ты. Как Сэм. Как все вы. — И ты ушла. — И я ушла, — она подняла на него глаза. — Растворилась в тумане. Как всегда. — А потом, после всего? — спросил Дин. — Что ты сделала? Ты просто исчезла? — Просто исчезла, — повторила она. — Как я умею.       Она потушила сигарету, повертела пустой стакан в руках. Дин заметил, как её пальцы снова начали дрожать. Лёд на стекле растаял, оставив мокрые разводы. — Я думала, что они оставят меня в покое, — сказала она тихо. — Думала, что после того, как я уничтожила их создателей, их последователи — те, кто был обращён первородными, кто поклонялся им как богам — поймут, что я не шучу. Но они не поняли. Они начали охотиться на меня. Выслеживали, заманивали в ловушки. Хотели отомстить. Я не трогала их, Дин. Я пряталась. Уходила в горы. Жила в пещерах. Потому что не хотела больше убивать. — Что изменилось? — спросил он. — Они начали трогать людей, — её голос стал холоднее. — Они поняли, что не могут достать меня. И начали убивать тех, кого я могла бы спасти. Устраивали резню в деревнях, чтобы я пришла. Чтобы я попалась в их ловушку. А я… я приходила. — И убивала их. — И убивала их, — она кивнула. — Сотни. Тысячи. Я перестала считать. Я просто… делала то, что должна была. Потому что если бы я не сделала, они бы убили ещё больше. А я не могла больше терять тех, кого могла спасти. Не после Томаса. — Ты спасла бесчисленное количество людей, — сказал он. — Я убила свою семью, — поправила она. — Двенадцать человек, которых я знала веками. С которыми делила кровь. Которые учили меня, как выживать. Я убила их всех. — Потому что они стали чудовищами, — Дин подался вперёд. — Ты не убивала свою семью. Ты убивала чудовищ. Тех, кто убивал детей. — Какая разница? — её голос сорвался. — Они были моей семьёй. А я — их убийцей.       Дин смотрел на неё, и внутри у него что-то переворачивалось. Он знал это чувство — чувство вины за то, что сделал правильный выбор. Он сам прожил с ним всю жизнь. И он не мог подобрать слов — все они казались пустыми, жалкими. Но молчать было нельзя. — Ты — той, кто остановил их, — он накрыл её руку своей. Его ладонь была тёплой после виски, и контраст с её холодной кожей был почти болезненным. — Ты спасла сотни людей в ту ночь. И тысячи после. Ты — не убийца, Ребекка. Ты — воин.       Она посмотрела на него, и в её глазах — серебряных, влажных — мелькнуло что-то, чего он не ожидал. Надежда. — Ты так в этом уверен? — Я в этом уверен, — сказал он. — Ты сделала то, что должна была. И ты не остановилась. Ты пошла дальше. Ты лечила людей. Ты спасала охотников. Ты — не чудовище. Ты — герой. — Я не герой, — прошептала она. — Для меня — да.       Слова вырвались сами — он не планировал их говорить. Но произнеся, понял, что это правда. Чёртова, неудобная, опасная правда, от которой нельзя было отвернуться.       Она потушила сигарету, повертела пустой стакан в руках. — Я не хотела никого убивать, Дин. Я хотела, чтобы они оставили меня в покое. Чтобы все оставили меня в покое. Но они не оставляли. И я не останавливалась. Потому что если бы я остановилась, то признала бы, что всё, что я делала — было зря. Что тысячи смертей не имеют смысла. Что я просто… убивала, потому что не могла остановиться. И тогда морок возвращался бы снова и снова.       Она замолчала. Её руки дрожали сильнее. — А потом он показал мне людей, — продолжила она. — Тех, кого я не успела спасти. Кто умер у меня на руках, потому что я была слишком медленной, слишком слабой. Их было так много. Сотни. Тысячи. Я видела их лица. Слышала их голоса. — Она посмотрела на него, и в её глазах стояли слёзы — серебряные, как её кровь. Они не падали — дрожали на ресницах, преломляя свет, словно жидкий металл. — А потом свою семью. Мать, отца, братьев. Я помню их лица. Я всегда помнила. Даже когда все остальные забыли, кем были, я помнила. Морок заставил меня смотреть, как они умирают. Снова и снова. И я ничего не могла сделать.       Дин смотрел на неё, на её руки, сжимающие стакан, на её глаза, в которых не было света. Ему хотелось сказать что-то, что снимет эту боль, но он знал — таких слов не существует. Можно только быть рядом. Потом спросил: — Сколько тебе лет?       Она усмехнулась, но усмешка вышла слабой. — Почти шестнадцать веков.       Дин присвистнул. — Почти? А если точно? — Если точно… — она замялась, словно считала в уме. — Ровно сегодня. Шестнадцать сотен. Морок, видимо, решил поздравить.       Дин замер. Посмотрел на неё — не понял, шутит она или нет. Но она не шутила. Её лицо было серьёзным, только уголки губ дрогнули. В этом дрожании была вся она — тысяча шестьсот лет одиночества, спрессованная в одну короткую усмешку. — У тебя сегодня день рождения? — Дин откинулся на спинку стула. В голове у него не укладывалось. Тысяча шестьсот лет. — Шестнадцать сотен лет, и ты сидишь в забегаловке, пьёшь виски и смотришь на стакан? — А что мне делать? — она пожала плечами. — Заказывать торт со свечами? Пожарная безопасность не позволит.       Дин хмыкнул. Потом не выдержал и рассмеялся. Смех вышел хриплым, усталым, но настоящим. Смех, который разбил тяжёлую тишину бара и заставил бармена удивлённо обернуться. — С днём рождения, — сказал он. — Херовый подарок тебе этот Морок сделал. — Да уж, — она усмехнулась. — Мог хотя бы цветы принести.       Дин взял её стакан, отодвинул в сторону. Стекло звякнуло о деревянную стойку. — Ну, раз уж у тебя такой день, сидеть здесь и квасить — последнее дело. Пойдём. — Куда? — Не знаю. Прогуляемся. В конце концов, шестнадцать сотен лет — дата. Надо отметить. Не в баре же, где даже музыка похоронная. — Ты серьёзно? — Абсолютно.       Она посмотрела на него, и в её глазах — серебряных, усталых — мелькнул свет. Не холодный. Живой. Словно кто-то зажёг свечу в заброшенном доме. — Ладно, — сказала она. — Пойдём.       Она встала, оставив нетронутый стакан на стойке. Дин кивнул бармену, бросил на стойку несколько купюр. — Сдачи не надо. У девушки день рождения.       Бармен посмотрел на них, хмыкнул, но ничего не сказал. Только покачал головой и принялся собирать пустые стаканы.       Они вышли на улицу. Было холодно. Лужи покрылись тонкой коркой льда, и в свете фонарей они казались разбитыми зеркалами. Пар изо рта поднимался к небу, смешиваясь с туманом, который, казалось, всегда следовал за ней. Ребекка остановилась, подняла лицо к небу, закрыла глаза. Дин встал рядом, засунув руки в карманы куртки. — Ты знаешь, — сказал он, — когда я был маленький, я думал, что звёзды — это души умерших. И что они смотрят на нас и ждут, когда мы к ним присоединимся. — А теперь? — спросила Ребекка, не открывая глаз. — А теперь я знаю, что это просто куски камня, которые горят за миллионы километров. — Он помолчал. — Но иногда мне всё равно кажется, что они смотрят. Особенно в такие ночи.       Она открыла глаза. В них больше не было слёз, но и света не появилось. Только тихая, усталая благодарность. Словно она приняла что-то, чего не ожидала получить. — Спасибо, — сказала она. — За что? — Что пришёл. Что… — она запнулась, — что не испугался. Что не ушёл, когда услышал всё это. Ты теперь знаешь, кто я. — Ты бы сделала то же самое, — сказал Дин.       Она не ответила. Просто смотрела на него, и в её глазах — серебряных, усталых — мелькнул свет. Не холодный. Живой. — Пойдём, — сказал он. — Погуляем. Расскажешь мне про Томаса. Про семью. Про всё, что захочешь рассказать. А если не захочешь — просто помолчим. У тебя день рождения, в конце концов. Нельзя в такой день быть одной.       Она кивнула, и они пошли по пустынной улице, освещённой редкими фонарями, и их шаги были единственным звуком в этой тишине. Два силуэта — один живой, тёплый, другой холодный, словно вырезанный изо льда, — медленно растворялись в ночи. И если бы кто-то посмотрел на них со стороны, он бы не понял, кто из них охотник, а кто — вампир. Потому что в эту минуту они были просто двумя людьми, которые нашли друг друга в темноте.