Часть 4: Отвлечение

      Они вышли к небольшому парку. Качели скрипели на ветру, и Дин предложил сесть на скамейку. Ребекка опустилась рядом, и он заметил, как её плечи чуть расслабились. Ночь была тихой, и только шорох сухих листьев под ветром нарушал безмолвие. — Ты когда-нибудь была замужем? — спросил он, когда тишина между ними стала уютной, а не напряжённой.       Вопрос повис в воздухе. Ребекка смотрела на качели, которые двигались сами по себе, подчиняясь ветру. Её пальцы, лежащие на коленях, чуть сжались, и Дин понял, что попал в больное. Но отступать было поздно. — Нет, — ответила она наконец. — Вообще? Ни разу за шестнадцать столетий? — Ни разу. Я не создана для этого, Дин. Вампиры не женятся. — А Томас?       Она повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло удивление — не от вопроса, а от того, что он запомнил имя. — Томас был… другом. Он дал мне шанс стать человеком, когда я уже перестала им быть. — Просто другом? — Дин не отводил взгляда. Он знал ответ, но хотел услышать его от неё.       Ребекка помолчала. Её пальцы, лежащие на коленях, сжались сильнее, и он заметил, как на ткани джинсов проступили влажные следы — её сила всегда была рядом, даже когда она не хотела этого. — Он был… весёлым, — сказала она, и в её голосе появилось что-то, чего Дин раньше не слышал. Тепло. — У него всегда была какая-нибудь шутка. Даже когда мы шли на охоту, он умудрялся меня рассмешить. Говорил, что если я буду слишком серьёзной, монстры будут бояться меня больше, чем его. А он не хотел уступать мне пальму первенства.       Дин усмехнулся, представляя эту картину: молодая, только что обращённая вампирша, полная гнева и боли, и какой-то безбашенный охотник, который пытается её развеселить. Ему это было знакомо. Он и сам так делал — с Сэмом, с отцом, с каждым, кто был ему дорог. Юмор как щит. — Он не давал мне увлекаться, — продолжила Ребекка. — Когда я хотела броситься на всех вампиров разом, он останавливал. Говорил: «Ты не железная, Ребекка. Если ты сгоришь, кто тогда будет спасать таких идиотов, как я?»       Она замолчала. Её взгляд ушёл куда-то вдаль, за пределы парка, за пределы этого времени. — Он любил меня, — сказала она тихо. — Я знала. Он никогда не говорил, но я чувствовала. И однажды, когда мы вернулись с охоты, я нашла кольцо. Он спрятал его в своей сумке. Обычное серебряное кольцо, с аккуратным голубым аквамарином под цвет моих глаз. Ручная работа. — И что ты сделала? — Дин подался вперёд, опираясь локтями на колени. — Ничего. — Её голос стал глуше. — Я сделала вид, что не нашла. Он так и не решился предложить. А я… я не могла сказать «да». Не могла дать ему то, что может дать обычная женщина. Семью. Детей. Будущее. — Ты могла дать ему себя, — сказал Дин. — Иногда этого достаточно. — Этого было бы мало. — Она покачала головой. — Он заслуживал большего. Он заслуживал жить. Состариться. Умереть в своей постели, окружённый детьми и внуками. А я… я могла только смотреть, как он стареет. Как его волосы становятся седыми. Как он слабеет. Я не хотела быть его проклятием. — Он считал тебя проклятием? — Он так не думал, но был слишком хорошим, чтобы сказать правду, даже себе. — Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — А потом он заболел. И я не смогла его спасти. Я держала его за руку, чувствовала, как его кровь застывает, и не могла ничего сделать. Моя сила не могла остановить старость. Я даже не могла дать ему то, что он хотел. Лишь быть рядом.       Дин слушал, и в его голове складывалась картина. Тысячелетия одиночества. Тысячелетия, когда она отказывала себе в том, чего хотела, потому что боялась навредить. И самое страшное — она до сих пор так жила. — А сейчас? — спросил он. — Ты всё ещё боишься?       Она посмотрела на него, и в её глазах — серебряных, усталых — он увидел ответ раньше, чем она сказала. — Да, — её голос был тихим. — Я боюсь, что причиню тебе боль. Боюсь, что однажды проснусь и пойму, что стала тем, кого всегда ненавидела. Боюсь, что ты посмотришь на меня и увидишь чудовище. — Ты не чудовище, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — в её голосе не было вызова, только усталое любопытство. — Потому что чудовища не плачут, когда говорят о своей семье. Потому что чудовища не спасают охотников, которые пытались их убить. Потому что чудовища не сидят в баре и не пьют, чтобы заглушить боль, а просто идут и убивают. — Он сжал её пальцы, чувствуя, как холод её кожи контрастирует с теплом его ладони. — Ты не чудовище, Ребекка. Ты просто очень старая, очень уставшая и очень одинокая женщина, которая заслуживает того, чтобы кто-то был рядом.       Она смотрела на него, и её глаза наполнились слезами — серебряными, как её кровь. Дин видел их не впервые, но сейчас они не пугали его. Они были доказательством. Доказательством того, что под древней бронёй всё ещё бьётся сердце. — Ты идиот, — прошептала она. — Твоя очередь, — он улыбнулся. Он знал, что это «идиот» было сказано с той же интонацией, с какой она когда-то говорила Томасу.       Она не ответила. Но её пальцы сжали его руку в ответ — крепко, почти до боли, и он почувствовал, как по её коже пробежала едва заметная дрожь. — Пойдём, — сказал он, поднимаясь и потянув её за собой. — Здесь холодно. — Я не мёрзну. — А я мёрзну. И вообще, мы так и не отметили твой день рождения. Виски — это скучно. Нужно что-то более… торжественное. — И что ты предлагаешь? Шампанское? В два часа ночи? — Шампанское — это слишком предсказуемо. — Дин уже шёл вперёд, увлекая её за собой. — Пойдём. Я видел круглосуточный магазин в двух кварталах отсюда.             Она посмотрела на него с подозрением, но не вырывала руку. — Ты хочешь купить вино в круглосуточном магазине? — А что в этом плохого? Вино — это вино. — Это не вино. Это техническая жидкость с виноградным вкусом. — Звучит как настоящее приключение, — он ухмыльнулся. — Шестнадцать сотен лет, а ты всё ещё сноб. — Я не сноб. У меня просто есть вкус. — Который формировался шестнадцать веков. Представляю, какой ты критик.       Она не сдержала усмешку, и Дин поймал себя на мысли, что хочет слышать этот звук снова и снова. Может быть, ради этого стоило жить.

***

Круглосуточный магазин «24/7». 2:30 ночи.

      Магазин встретил их ярким светом люминесцентных ламп и запахом чистящих средств. За прилавком дремал продавец в застиранной форменной куртке, и, судя по его виду, его не волновало, кто и что будет покупать в три часа ночи.       Дин прошёл к стеллажу с алкоголем. Выбор был небогат: несколько бутылок дешёвого виски, пара видов пива и три сорта вина. — Итак, — он обвёл рукой полку, словно сомелье, представляющий винный погреб, — что выберет искушённый ценитель?       Ребекка подошла ближе, взяла в руки первую бутылку. Её пальцы скользнули по этикетке, и Дин заметил, как она чуть поморщилась. — «Вдовий клик»? — она прочитала название и скептически изогнула бровь. — Звучит как название для дешёвого триллера. — А что не так с названием? — Всё не так. Вино, которое называет себя «Вдовий клик», наверняка оставляет после себя только сожаление.       Она поставила бутылку на место, взяла следующую. — «Красный петух». — Она повертела бутылку в руках, рассматривая этикетку так, словно та могла её укусить. — Интересно, кто вообще придумывает эти названия. — Может, производитель? — Скорее маркетолог, который никогда не пробовал вино. — Она поставила бутылку обратно. — Или пробовал, но после этого решил, что людям нужно продавать что-то более… честное. Например, средство для чистки труб.       Дин хмыкнул, прислонившись плечом к стеллажу. Ему нравилось наблюдать за ней в такие моменты — когда она забывала о своей древней боли и становилась просто женщиной с острым языком. — Ты всегда так критикуешь алкоголь? — Я всегда так критикую то, что не заслуживает уважения. — Она взяла последнюю бутылку и замерла. — А это…       Дин заглянул ей через плечо. — «Поздний урожай. Винтаж две тысячи первого», — прочитал он. — Звучит почти прилично. — Винтаж две тысячи первого, — повторила Ребекка. — Я помню этот год. Было тёплое лето. Я жила в Тоскане. Местные виноделы говорили, что урожай будет особенным. — И что? Был особенным? — Понятия не имею. Я не пью вино. — Она поставила бутылку на полку, но её пальцы задержались на стекле на секунду дольше, чем нужно. — Но название красивое. — Берём, — Дин взял бутылку и направился к кассе. — Я же сказала, что не пью вино. — А я сказал, что мы отмечаем день рождения. В день рождения пьют то, что хочется. А тебе хочется это вино. Я видел, как ты на него смотрела.       Она догнала его у кассы, и что-то в её взгляде изменилось. Стало мягче. Беззащитнее. — Откуда ты знаешь, что мне хочется? — Потому что ты держала эту бутылку в руках и не хотела её отпускать. — Он подошёл к кассе, разбудил продавца, расплатился. — У женщин так всегда. Если они долго смотрят на вещь, значит, она им нужна. — Это сексистское заявление. — Это наблюдение, основанное на многолетнем опыте общения с женщинами. — Он забрал сдачу и протянул ей бутылку. — Которых, кстати, было много. — И что, все они остались довольны? — она взяла вино, и её пальцы снова задержались на его руке. — Те, кто оставался, да. — Он усмехнулся. — Остальные уходили до того, как я успевал их разочаровать. — Стратегия, достойная уважения, — она прижала бутылку к груди. — Не давать женщинам времени узнать тебя достаточно хорошо, чтобы разочароваться. — Работает безотказно. — А сейчас? — она подняла на него глаза. — Ты даёшь мне время?       Дин встретил её взгляд. В её глазах — серебряных, усталых — была усмешка, но под ней что-то другое. Что-то, чего он не мог прочитать до конца. Может быть, надежда. — Похоже, что да, — сказал он. — Странно, правда? — Очень странно, — согласилась она. — Для нас обоих.

***

      Они вышли из магазина, и холод снова обжёг лица. Ребекка держала бутылку за горлышко, и Дин заметил, как на стекле проступает тонкий слой инея, тающий и снова собирающийся каплями под её пальцами. — Ты заморозишь вино, — сказал он. — Не заморожу. Я просто… согреваю. — Своим холодом? — Это единственное тепло, которое у меня есть. — Она усмехнулась, но усмешка вышла немного грустной.       Дин остановился. Повернулся к ней. Свет фонаря падал на её лицо, и она казалась почти призрачной — бледная кожа, тёмные волосы, серебряные глаза. — Нет, — сказал он. — Не единственное. Ты сама знаешь.       Она посмотрела на него, и что-то в её взгляде дрогнуло. Он не стал уточнять. Просто взял её за руку, и они пошли дальше. — Ты сказала, что жила в Тоскане, — нарушил он молчание, когда они свернули на пустынную улицу. — А где ещё ты была? За шестнадцать веков, наверное, весь мир объездила.       Ребекка шла, глядя себе под ноги. Её шаги были бесшумными, и только лёгкий хруст льда под подошвами выдавал её присутствие. — Почти весь, — ответила она. — Я старалась не задерживаться подолгу. Чтобы не привязываться. Чтобы не смотреть, как люди, которых я знала, стареют и умирают. — Но ты всё равно привязывалась. — Иногда. Не специально. Просто… люди — они такие. Светятся. Даже самые тёмные из них. Я не умею проходить мимо света. — Расскажи, — сказал Дин. — Где ты была? Что видела?       Она помолчала, собираясь с мыслями, и Дин представил, как в её памяти перелистываются страницы веков — библиотеки, поля сражений, театральные подмостки, чумные бараки. — В шестом веке я жила в Константинополе. Работала в библиотеке при храме Святой Софии. Переписывала книги. У меня был хороший почерк, ровный. Монахи удивлялись, почему девушка умеет так красиво писать. Я говорила, что меня учил отец. Это была правда. — Она помолчала, и её голос стал тише. — А потом начались войны. Библиотеку сожгли. Я спасла несколько свитков. Они до сих пор где-то в Европе, в частных коллекциях. Надеюсь, их читают. — Ты была библиотекарем? — Дин усмехнулся. — А я в школе едва не вылетел. Мы бы не поладили. — Ты бы списывал у меня домашку, — сказала она без тени улыбки. — Точно. — Он хмыкнул. — Ты ещё и переплётчик, и писец, и краски сама делала. А я в художку даже не ходил. — Это заметно, — она покосилась на его куртку с пятнами крови. — Но ты стараешься.       Они прошли мимо старого кирпичного здания с облупившейся вывеской. Ребекка на мгновение замедлила шаг, скользнув по нему взглядом. — В восемнадцатом веке я была аптекарем в Вене. У меня была своя лавка. Я делала лекарства от лихорадки, от кашля, от болей в животе. Люди приходили ко мне, потому что я никогда не брала платы с бедных. А богатые платили за двоих. — Она усмехнулась. — Однажды ко мне пришёл молодой человек с воспалённым горлом. Я вылечила его за три дня. А через месяц он вернулся с цветами и предложением руки и сердца. Пришлось сказать, что я уже обручена с моряком, который ушёл в дальнее плавание. — И он поверил? — Он был романтиком. Поверил. Я потом видела его через несколько лет — он женился на дочери булочника, у него было пятеро детей. Я была рада за него. По-настоящему рада. — А ты когда-нибудь думала завести детей, пусть не своих, но хотя бы из приюта? — спросил он, подталкивая продолжать рассказ. — Нет, — она покачала головой. — Но я была учительницей. В маленькой деревне в Шотландии. Учила детей читать и писать. Играла с ними в снежки. А когда они вырастали и уходили в город, я плакала по ночам. И через несколько лет переезжала. — Почему не оставалась? — Потому что они замечали, что я не старею. Сначала удивлялись, потом начинали бояться. А страх в их глазах был хуже любого голода. Я не хотела, чтобы они боялись. Поэтому я уходила.       Они свернули к парку, и Ребекка опустилась на ту же скамейку, где они сидели раньше. Дин сел рядом, поставив бутылку между ними. — В тринадцатом веке я была флористкой в Париже, — сказала она, глядя на тёмные деревья. — У меня была маленькая лавка на углу. Я составляла букеты для знатных дам. Они говорили, что мои цветы живут дольше. Я не говорила им, что это потому, что я кладу в воду каплю своей крови. Без неё цветы вянут. А с ней — стоят неделями. — Капля крови в воду, чтобы цветы дольше стояли. — Дин покачал головой. — А я для девушки раз в неделю поливал фикус, и тот сдох. — Фикус — растение капризное, — заметила она. — Не твоя вина. — Спасибо, что поддержала, — он усмехнулся. — Ты рисковала, — сказал он уже серьёзнее. — Кто-то мог заметить. — Не особо. Никто не знал, да и я была остороржна. — Она помолчала. — Однажды ко мне пришла девушка. Ей было лет пятнадцать. Она попросила букет для своего возлюбленного, который уходил на войну. Я сделала ей самый красивый букет, какой только могла. А через месяц она вернулась. Он не вернулся. Она плакала. Я обняла её и держала, пока она не уснула. А на следующий день закрыла лавку. Поняла, что больше не могу продавать надежду, которая увядает. — Слишком много боли? — Слишком много надежды. — Она покачала головой. — Я не умею с ней обращаться. Она обжигает сильнее, чем голод. Дин взял её за руку. Она не отняла. — А что потом? — Потом я стала врачом. Неофициальным, конечно. Ходила по деревням, лечила людей. Меня называли ведьмой, когда я спасала, и святой, когда я не могла спасти. — Она усмехнулась. — Однажды меня чуть не сожгли на костре. Я сбежала, превратившись в туман. После этого я уехала в Англию и стала… актрисой. — Актрисой? — Дин удивлённо вскинул брови. — Да. Это было в шестнадцатом веке. Я играла в театре Шекспира. Не женские роли, конечно — женщин на сцену не пускали. Я играла юношей. У меня был низкий голос, я могла говорить баритоном. Никто не догадывался. А когда я выходила на сцену, зал замирал. Говорили, что во мне есть что-то неземное. — Она помолчала, и на её губах заиграла слабая улыбка. — Однажды сам Уильям пришёл на спектакль. После представления он подошёл ко мне и сказал: «Ты врёшь лучше всех, кого я знаю. Ты должна писать пьесы». Я рассмеялась. А он обиделся. Больше мы не виделись. — Ты жалеешь? — Нет. Он был гением, но ужасным занудой. — Она улыбнулась. — А ещё я была поваром. В Италии, в начале девятнадцатого века. Готовила для богатых семей. Мои блюда славились на весь Рим. Однажды меня пригласили в Ватикан. Я готовила ужин для Папы. Ему понравилось. Он спросил, кто меня учил. Я сказала, что моя бабушка. Это было почти правдой. — Почти? — Моя бабушка умерла, когда я была ребёнком. Я её почти не помню. Была книга с её рецептами, но сгорела при пожаре. Я просто… чувствовала. Что добавить, сколько, как смешать. Как будто у меня вместо сердца — мерный стакан. — Ты могла бы открыть ресторан, — сказал Дин. — Я пробовала. В Париже, в двадцатом веке. Но ресторанный бизнес — это не моё. Слишком много суеты. Слишком много людей, которые смотрят на тебя и ждут, что ты их развлечёшь. Я устала развлекать. — А что насчёт политики? Ты когда-нибудь пробовала?       Ребекка усмехнулась. — Однажды, в Венеции, я стала советницей дожа. Это было случайно. Я просто сказала ему пару фраз на балу, а он решил, что я гений. Я помогала ему принимать законы, разрешать споры, находить компромиссы. А потом он влюбился в меня. Пришлось уйти. Политика — это грязно. И опасно. Не для таких, как я. — Для таких, как ты — опасно вдвойне, — заметил Дин. — Потому что ты можешь исчезнуть в любой момент. А они — нет. — Да. Поэтому я исчезала первой.       Они замолчали. Дин смотрел на неё, на её профиль, на руки, которые лежали на коленях. В его голове всё ещё укладывались все эти жизни — библиотекарь, аптекарь, учительница, флористка, актриса, повар, советница. Она прожила больше, чем целые династии. И всё равно осталась одна. — Ты знаешь, — сказал он наконец, — я думал, что ты просто вампир. Который живёт долго и пьёт кровь. А ты… ты прожила тысячу жизней. Ты была всем. — Я была никем, — поправила она. — Я просто пыталась быть человеком. Иногда у меня получалось. Иногда нет. — А я даже не знаю, кем я буду, когда вырасту. — Дин усмехнулся. — А мне уже под тридцать.       Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то — не жалость, а понимание. Как у человека, который сам прошёл через это тысячу раз. — Ты — охотник, — сказала она. — Это больше, чем многие успевают за целую жизнь. Не обесценивай.       Он сжал её руку. Она ответила. — Тогда пойдём. — Он поднялся, подхватывая бутылку. — У нас ещё есть вино. И ночь не кончилась. — В мотеле есть ещё одна кровать, — сказал он, когда они подходили к дверям. — Но я не уверен, что мы будем ею пользоваться.       Ребекка не улыбнулась. Но в её глазах зажглось что-то — не холодный, а живой свет. — Пойдём, — повторил он и открыл дверь.

***

      Они вернулись в мотель. Дин открыл дверь, пропустил её вперёд. В комнате было темно, только свет уличного фонаря пробивался сквозь щели в шторах, рисуя на полу бледные полосы. Пахло дешёвым освежителем, старой мебелью и ею — корицей, озоном, холодной водой, которая течёт по камням в горном ручье.       Дин зажёг лампу на тумбочке. Жёлтый свет разлился по комнате, делая её почти уютной. — Садись, — сказал он, кивая на кровать. — Я сейчас.       Ребекка не села. Она осталась стоять у окна, глядя на улицу, где ветер гонял по асфальту сухие листья. Дин снял куртку, повесил на стул. Прошёл к мини-бару, достал два пластиковых стаканчика, вымыл их в ванной, вытер бумажным полотенцем. Вернулся, открыл бутылку вина. — Бокалов, извини, не нашлось, — сказал он, разливая вино по стаканчикам. Звук льющейся жидкости в тишине номера показался ему слишком громким, почти неуместным. — Я и не рассчитывала на хрусталь. — Ребекка наконец отошла от окна и опустилась на край кровати. Но в её голосе не было прежней лёгкости, и Дин заметил, как её пальцы, обхватившие стаканчик, дрожат. Не от холода — от слабости, которую она пыталась скрыть. Она выглядела измотанной, словно весь этот вечер держалась на одном лишь упрямстве. Пластиковый стаканчик в её руке запотел изнутри, и по его стенкам побежали тонкие струйки конденсата — единственный признак того, сколько холода она сдерживает.       Он подошёл к ней, протянул один стаканчик. — За тебя, — сказал он. — За следующие шестнадцать сотен лет. — Ты думаешь, я столько ещё проживу? — она взяла стаканчик, но не пила. Просто смотрела на тёмную жидкость, словно видела в ней что-то, чего Дин не мог разглядеть. — Я думаю, что ты заслужила немного счастья. — Он поднял свой стаканчик. — За тебя.       Она чокнулась с ним. Звякнул тонкий пластик — хрупкий, почти жалобный звук. Они выпили. Вино было сладким, приторным, с искусственной фруктовой нотой, но Дин не чувствовал вкуса. Он смотрел на неё, на её лицо, на тени под глазами, которые стали глубже, чем он помнил. Что-то было не так. Он чувствовал это по серебряной нити на запястье — её пульс был слабее, чем обычно. Тише. Медленнее. Словно затухающее эхо. — Ну? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Как оно?       Ребекка задержала вино во рту, прикрыла глаза. Дин смотрел, как двигается её горло, как её губы касаются края стаканчика. В этом простом движении было что-то до боли интимное. — Сладкое, — сказала она наконец. — Слишком сладкое. И с кислинкой. Как молодое вино, которое пытается казаться взрослым. — А должно быть? — Должно быть терпким. Сухим. С горчинкой. — Как ты?       Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло удивление — искреннее, незащищённое. — Как я? — переспросила она. — Ну, ты же не сладкая. И не кислая. Ты… терпкая. С горчинкой. Как хорошее вино, которое выдерживали слишком долго. Которое с годами становится только глубже и сложнее.       Она не ответила. Просто смотрела на него, и в её глазах — серебряных, усталых — он увидел то, чего не видел никогда. Уязвимость, смешанную с надеждой. Дин поставил свой стаканчик на тумбочку, забрал у неё второй и тоже отставил в сторону. — Ты не пьёшь, — заметила она. — Я за рулём. — Он усмехнулся. — И вообще, кто-то должен следить, чтобы мы не забрели куда-нибудь не туда.       Ребекка почти засмеялась. Она не пьянела, но любовь к авантюрам была в её крови ещё с тех времён, когда она была человеком. И спустя шестнадцать столетий она никуда не делась. — А если я забреду? — Тогда я пойду за тобой.       Она смотрела на него, и что-то в её взгляде менялось. Становилось теплее. Лёд, сковывавший её черты весь этот вечер, начал подтаивать. — Ты всегда такой упрямый? — Всегда. — И что, никто не пытался тебя переупрямить? — Пытались. — Он пожал плечами. — Даже Сэм. Даже отец. Но я всё равно делал по-своему. — И чем это кончалось? — Иногда хорошо, иногда не очень. Но я никогда не жалел.       Она поставила стаканчик на тумбочку. Дин поставил свой рядом. Их пальцы встретились на пластике и замерли. Никто не отдёрнул руку. — Ты не пьянеешь, — сказал он. — Я знаю. Зачем ты пьёшь? — Чтобы чувствовать, — ответила она просто. — Когда ты живёшь так долго, чувства притупляются. Виски, вино — они возвращают иллюзию. Ненадолго. — А сейчас? Что ты чувствуешь?       Она посмотрела на него, и в её глазах он увидел то, чего не видел никогда. Не пустоту. Не боль. А что-то живое, что она прятала веками. Что-то, похожее на тихое пламя. — Тепло, — сказала она. — Твоё тепло. Оно настоящее. Не иллюзия.       Дин подошёл к ней. Взял её лицо в ладони. Кожа была прохладной, но под его пальцами она словно оживала, становилась теплее — как земля под первыми весенними лучами. Он провёл большими пальцами по её скулам, по губам — медленно, запоминая каждую чёрточку, каждую микроскопическую неровность. Она закрыла глаза и выдохнула, чуть заметно вздрогнув. Её ресницы дрожали, отбрасывая крошечные тени на бледные щёки. — Я хочу, чтобы ты запомнила этот день, — прошептал он. — Не как день, когда на тебя напал Морок. Не как день, когда ты сидела в баре и пила, чтобы заглушить боль. А как день, когда ты перестала быть одна.       Он поцеловал её. Медленно, нежно, почти невесомо — словно давал обещание, которое не требовало слов. Его губы едва коснулись её, и в этом прикосновении было больше смысла, чем в самом страстном поцелуе. Её губы были прохладными и пахли вином из дешёвого пластикового стаканчика, но под этим приторным ароматом угадывался тот самый запах — корицы и грозы, её вечный аромат, который Дин уже не мог отделить от самого понятия «дом».       Она ответила не сразу. Сначала замерла, словно давая себе последний шанс отступить, — Дин почти физически ощутил её колебание, её страх и её желание, боровшиеся где-то глубоко внутри. А потом её ладони легли на его плечи, и она притянула его ближе — но не жадно, а с той глубокой, выстраданной уверенностью, которая бывает только у тех, кто слишком долго отказывал себе в счастье. Поцелуй углубился, стал медленным, тягучим, как патока, и Дин почувствовал, как её язык касается его губ — сначала робко, спрашивая разрешения, потом увереннее, пробуя, дразня. Его собственная кровь забилась быстрее, и он знал, что она это слышит — каждое ускорение, каждый удар. — Ты пахнешь корицей, — прошептал он, оторвавшись на мгновение и касаясь губами уголка её рта, где пряталась едва заметная морщинка — след тысячелетних улыбок. — Это единственное, что сохранилось от моей человеческой жизни, — ответила она, не открывая глаз. Её дыхание было неровным, сбивчивым. — Моя мать пекла пироги с корицей по воскресеньям. Я полюбила этот запах. И он остался. Даже когда всё остальное истлело. — А что ещё осталось? — он провёл кончиками пальцев по её скуле, по шее, туда, где под бледной кожей бился редкий пульс. В этот момент он ощутил его как никогда ясно — медленный, сильный, чужой и одновременно до боли родной. Пульс, который он чувствовал на своём запястье все эти годы.       Она открыла глаза. В них — серебряных, влажных — горел свет, которого Дин не видел ни разу за всё время их встреч. Не холодный. Живой. Свет, который шёл откуда-то из самой глубины её существа, пробиваясь сквозь тысячелетнюю броню. — Больше ничего, — сказала она и коснулась его щеки. Её пальцы были почти тёплыми. — Только ты.       Он снова потянулся к ней, но она мягко, однако настойчиво надавила ладонями на его плечи, заставляя сделать шаг назад, к кровати. Дин подчинился — не потому, что не мог сопротивляться, а потому, что хотел, чтобы она вела. Хотел отдать ей контроль, раствориться в её власти, позволить ей делать с ним всё, что она захочет. Он сел на край постели, и Ребекка опустилась перед ним, положив руки на его бёдра. Её глаза оказались на одном уровне с его, и в них плескалось что-то древнее и собственническое, от чего у Дина перехватило дыхание, а сердце забилось где-то в горле. — Сегодня ты сказал, что я заслуживаю, чтобы кто-то был рядом, — прошептала она, и её голос вибрировал низко, интимно, заставляя воздух в комнате сгущаться. — Так позволь мне быть рядом так, как я умею. Я хочу запомнить тебя всего. Хочу, чтобы ты был моим — хотя бы эту ночь. Ты позволишь? — Позволю, — выдохнул он и сам удивился, как быстро сорвался ответ — хриплый, отчаянный, полный желания.       Она чуть улыбнулась — не насмешливо, а почти благодарно, — и её пальцы принялись за пуговицы его рубашки. Медленно, одну за другой, она расстёгивала их, давая себе время рассмотреть каждый открывающийся участок кожи. С каждой расстёгнутой пуговицей она наклонялась вперёд и целовала открывающуюся кожу — легко, почти невесомо, но от каждого прикосновения по телу Дина пробегала дрожь. Её губы были прохладными, но там, где они касались, сразу разливалось тепло — странное, контрастное, от которого по телу бежали мурашки. Она целовала его ключицы, грудину, спускалась ниже по животу, и каждое прикосновение было как обещание чего-то большего. Дин чувствовал её дыхание на своей коже — неровное, сбивчивое, но пока ещё полное той сдерживаемой страсти, которую она копила, возможно, целую вечность.       Она стянула рубашку с его плеч, провела ладонями по груди, по животу, изучая каждый шрам, каждую тень. Её прикосновения были точными, как у хирурга, и в то же время жадными, как у изголодавшегося путника, который наконец добрался до источника. Пальцы задерживались на старых ранах — следе от когтей вендиго, ожоге от святой воды, тонкой линии серебряного ножа, — и в этих прикосновениях не было праздного любопытства, только тихое, благоговейное узнавание. Дин попытался дотянуться до неё, обнять, запустить пальцы в её волосы, но Ребекка перехватила его запястья и, поднявшись, прижала их к подушке над его головой. — Не спеши, — сказала она, наклоняясь так, что её волосы упали на его лицо и плечи, щекоча кожу. Он вдохнул её запах — корицу и озон — и почувствовал, как мир слегка поплыл, теряя резкость, оставляя только её. — Дай мне насладиться тобой. Я ждала достаточно долго.       Она снова села, теперь уже рядом с ним на кровати, и принялась за его джинсы. Каждое движение было плавным, как перетекание воды, и Дин, сжимая простыни, просто смотрел, как она раздевает его, как её пальцы касаются его бёдер, живота, коленей — везде, где кожа была особенно чувствительной, где каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом вдоль позвоночника. Она не торопилась — наоборот, растягивала каждый момент, словно смаковала его, словно хотела запомнить всё до мельчайших деталей: и то, как напрягаются мышцы под её ладонями, и то, как он вздрагивает, когда она касается внутренней стороны бедра. Когда она стянула джинсы и бросила их на пол, то на мгновение замерла, окидывая его взглядом — долгим, оценивающим, почти голодным. Потом наклонилась и поцеловала его в низ живота, чуть выше паха, и Дин вздрогнул всем телом и застонал. Её губы были мягкими и прохладными, а язык, скользнувший следом, — тёплым и влажным. — Ты дрожишь, — заметила она, проводя губами по тому же месту. — Хорошо. Я хочу, чтобы ты дрожал. Для меня.       Она поднялась, отступила на шаг и начала раздеваться сама — нарочито медленно, глядя ему в глаза. Свитер полетел на пол, за ним водолазка. Она не просто снимала одежду — она танцевала, двигаясь с той нечеловеческой грацией, которая когда-то пугала его, а теперь завораживала. Свет лампы обрисовывал изгибы её тела, скользил по бледной коже, путался в тёмных волосах. Когда она осталась в одном белье, Дин увидел шрамы — тонкие, почти незаметные, но их было много. Следы тысячелетий, которые она не пыталась скрыть. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся самого длинного — на рёбрах, старого, почти выцветшего, но всё ещё хранившего память о какой-то древней битве. Ребекка замерла. — Не бойся, — прошептал он. — Они — часть тебя. Прекрасная часть. Самая настоящая.       Она выдохнула — долго, прерывисто — и шагнула к нему, позволяя его ладоням лечь на её талию. Дин притянул её ближе и поцеловал тонкий шрам на плече, потом на ключице, потом на животе — каждый, до которого мог дотянуться. Он целовал их по очереди, не пропуская ни одного, и каждая старая рана получала своё безмолвное признание, своё       Она стояла, закрыв глаза, запустив пальцы в его волосы, и её дыхание становилось всё более частым, всё более глубоким. Затем она мягко, но настойчиво толкнула его на спину и сама легла сверху, опираясь на локти. Её бёдра обхватили его талию, и сквозь тонкую ткань её трусиков он почувствовал её прохладу и влажность. — Ты мой, — прошептала она, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение, как приговор, который он принимал с радостью. — Сегодня ты принадлежишь мне. Я хочу слышать, как ты дышишь, как твоё сердце ускоряется, когда я касаюсь тебя вот здесь… — она провела ногтем по его груди, по соску, и Дин выгнулся, зашипев. Искры удовольствия пробежали по позвоночнику.       Ребекка играла с ним. Её губы скользили по его шее, ключицам, плечам, чередуя лёгкие поцелуи с осторожными укусами — не прокусывая кожу, лишь намекая, дразня. Её руки блуждали по его телу, сжимали, гладили, царапали, оставляя едва заметные белые полосы на загорелой коже. Она изучала его с дотошностью картографа, наносившего на карту каждый изгиб, каждую впадинку. Дин пытался отвечать, его ладони легли на её спину, заскользили по позвоночнику, пальцы проследили линию лопаток, спустились к пояснице, но каждый раз, когда он пытался перехватить инициативу, она сжимала его запястья или переключалась на другое место, заставляя забыть обо всём, кроме её прикосновений. Она была везде — её запах, её холод, её тихий смех, когда он стонал особенно громко. Время перестало существовать. Была только она, её губы, её руки, её власть. — Ребекка, — выдохнул он, когда её язык обвёл его сосок, а клыки легонько сжали чувствительную плоть. — Ты… ты сводишь меня с ума. — Я знаю, — её голос был хриплым, довольным, полным тёмного торжества. — И мне это нравится. Ты даже не представляешь, как давно я этого хотела.       Она спустилась ниже, целуя его живот, проводя языком по линии от пупка вниз, к паху. Дин вцепился пальцами в простыни, чувствуя, как весь мир сужается до этой точки, до её губ, до её дыхания на своей коже. Но именно в этот момент, когда его сознание почти растворилось в удовольствии, он заметил что-то… странное. Её движения, только что плавные и точные, стали чуть более медленными, словно ей приходилось прикладывать усилие для каждого следующего поцелуя. Её язык, только что уверенно скользивший по его коже, теперь касался её словно через силу, словно каждый миллиметр давался ей с трудом. Он не придал этому значения — он сам едва мог двигаться от переполнявших его чувств, и списал это на то, что она тоже теряет себя в моменте.       Ребекка приподнялась, чтобы снова поцеловать его в губы, и когда её волосы упали ему на лицо, он почувствовал, что её дыхание стало тяжелее. Не так, как у человека в порыве страсти — сбивчивое, жаркое, — а глубже, прерывистее, словно ей не хватало воздуха. Каждый вдох давался ей с усилием, как будто она поднималась в гору, а не лежала на нём. Её губы коснулись его губ, но поцелуй вышел смазанным, неуверенным. Но она снова прижалась к нему, её бёдра тёрлись о его талию, и Дин застонал, отбрасывая все мысли. — Ещё… — прошептал он, пытаясь поймать её губы. — Пожалуйста…       Она усмехнулась, но усмешка вышла какой-то смазанной, и поцелуй, которым она его наградила, был нежным, но уже не таким властным, как раньше. Её пальцы скользнули по его плечам, и он заметил, что они дрожат. Сильнее, чем прежде. Дрожь была мелкой, но постоянной, как вибрация натянутой струны.       «Наверное, это от напряжения, — мелькнуло в его затуманенном мозгу. — Она слишком долго сдерживалась. Слишком долго ждала». Он обнял её, прижимая к себе, и почувствовал, что её кожа не просто прохладная, а ледяная. Холод просачивался сквозь его собственный жар, словно зимний ветер сквозь щели в окнах, вытягивая тепло, заставляя его самого дрожать. Но ему было всё равно. Ему было так хорошо, что он готов был сгореть в этом холоде.       Она снова склонилась к его шее, но её губы лишь скользнули по коже, не оставляя даже влажного следа. Дин почувствовал, как её тело, только что напряжённое и гибкое, вдруг стало ватным, безвольным, словно из него разом ушли все силы. Её поцелуи, только что жадные и властные, стали легче, почти невесомыми — как прикосновение осеннего листа, упавшего на плечо. Она снова провела губами по его плечу, и Дин почувствовал, что это прикосновение лишено силы — словно она целовала его через силу, борясь с темнотой, которая уже подступала к границам её сознания. А потом она попыталась приподняться на локтях, чтобы сменить позу, и вдруг её руки подкосились. Она бы рухнула на него, если бы он не поймал её в ту же секунду. — Ребекка! — Его голос зазвенел от тревоги, мгновенно пробившей пелену страсти. Она подняла лицо, и Дин похолодел. Её кожа, только что казавшаяся бледной в полумраке, теперь была сероватой, как старый пепел. Губы потеряли свой естественный оттенок и стали почти синими, а под глазами залегли глубокие тени, которых он не замечал ещё несколько минут назад — или не хотел замечать. А глаза… серебряный свет в них почти угас, оставив только тусклое, болезненное мерцание, как у светлячка в конце лета. Она выглядела так, словно из неё выкачали жизнь — медленно, каплю за каплей, всё то время, что они были вместе. — Что с тобой? — Он сел на кровати, усаживая её на свои колени и держа за плечи. Его пальцы ощутили, какая она ледяная — не прохладная, как всегда, а по-настоящему холодная, как мёртвое тело. — Ты бледная, ты еле дышишь… что происходит? — Ничего, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, кривой. Её веки дрогнули, и она обмякла в его руках. — Я просто… просто устала. Со мной такое бывает. Дай мне минутку, и я… — Какое «бывает»?! — Его голос сорвался на рык. — Ты едва не потеряла сознание! Посмотри на меня! Ты холодная как лёд, на тебе лица нет! Что с тобой случилось?!       Она отвела взгляд, уставившись в стену за его плечом. Её молчание было красноречивее любых слов, и в голове Дина вдруг сложились все кусочки пазла. Её бледность ещё в баре, трясущиеся пальцы, пустые глаза, шесть пустых стаканов. Она не пила, чтобы напиться. Она пила, потому что не могла есть. — Тебе плохо от голода? — спросил он, и в его голосе зазвенел металл. Он уже знал ответ, но должен был услышать его от неё.       Ребекка молчала. Её молчание было страшнее любого крика. — Спрошу иначе: когда ты ела в последний раз? — Дин сам удивился, как жёстко это прозвучало.       Ребекка сжалась в его руках, словно он ударил её. — Я… не помню. Несколько дней. Может, больше, неделю, наверное. — Неделю? — Он сжал её плечи сильнее, заставляя посмотреть на него. — Ты не ела неделю? Ты что, с ума сошла?! Ты же вампир! Ты не можешь просто перестать пить кровь, это голодная смерть! — Я знаю! — Её голос сорвался, и в нём прозвучало столько боли, что Дин осёкся. — Я знаю, что не могу. Но я не хотела. Думала о всяком, вспоминала. Думала пару дней потерплю. А когда встретила Морока и он показал мне... после всех этих лиц, этих смертей… желание окончательно отпало, каждый раз, когда я смотрела на пакет с кровью, я чувствовала тошноту. Я снова видела их. Своих братьев. Сестёр. Томаса. Всех, кого я убила. Я не хотела быть чудовищем, которое пьёт кровь, чтобы жить. Я хотела… я думала, если откажусь, если перетерплю, то стану… чище. Ближе к человеку. — Ты чуть не убила себя, — прошептал он, и его голос дрогнул. Гнев уходил, уступая место ледяному, сковывающему ужасу. Он держал её в руках и чувствовал, как слабо бьётся её сердце — так медленно, что каждый удар казался последним. — Ты чуть не умерла у меня на руках, Ребекка. Ты понимаешь это? Ты могла угаснуть прямо здесь, пока я… пока мы… — Я знаю, — её голос был едва слышен. Она уронила голову ему на плечо, и он почувствовал, как по его коже побежали мурашки от её ледяного дыхания. — Прости. Я такая дура. Я просто хотела быть с тобой. Хотела, чтобы ты запомнил меня живой. А не такой. — Ты живая, — он прижался губами к её виску, чувствуя, как по его собственным щекам текут слёзы. — Ты живая, пока я это чувствую. — Он взял её руку и прижал её ладонь к своей груди, туда, где колотилось сердце — быстро, громко, отчаянно. — Слышишь? Это моя жизнь. И я хочу, чтобы ты её взяла. Я хочу, чтобы ты жила. Пей, Ребекка.       Она дёрнулась, как от удара, и попыталась отстраниться. — Нет, Дин. Ты не понимаешь. Я слишком слаба. Я не ела так долго, что потеряла контроль над голодом. Если я начну пить сейчас, я могу не остановиться. Я могу убить тебя. Я не прощу себе этого. — А если не начнёшь, ты умрёшь. — Он держал её крепко, не давая вырваться. — Ты умрёшь у меня на руках, и я этого не переживу. Ты понимаешь? Не переживу. Так что выбирай: либо ты доверяешь мне и пьёшь, либо мы оба проиграем. Третьего не дано.       Она смотрела на него, и в её угасающих глазах боролись голод и страх. Страх перед самой собой, перед тем чудовищем, которым она боялась стать. Но в его взгляде не было ни страха, ни сомнения. Только упрямая, безумная вера. Вера в неё. — Ты самоуверенный идиот, — прошептала она, и впервые за последние минуты в её голосе прозвучало что-то, кроме боли. — Твоя очередь, — он слабо улыбнулся.       Она склонилась к его шее. Её дыхание было ледяным, и он чувствовал, как его пульс ускоряется, как кровь приливает к тому месту, которого касаются её губы. Она замерла на мгновение, словно спрашивая разрешения в последний раз. Дин погладил её по спине — медленно, успокаивающе — и прошептал: — Я люблю тебя. И я хочу этого. Пей.       Она укусила.       Боль была острой, но короткой — как укол иглы, который забываешь через секунду. А потом пришло оно. Тепло, которое разлилось по телу от места укуса, словно по венам пустили горячую воду — но не обжигающую, а ласковую, проникающую в каждую клетку. Дин чувствовал, как его кровь перетекает в неё, как его жизнь смешивается с её древностью. И вместе с этим — кайф. Такой сильный, такой всепоглощающий, что у него закружилась голова, и мир на секунду расплылся в золотистых кругах. Это было похоже на эйфорию от хорошего виски, умноженную на тысячу — тёплую, обволакивающую, заставляющую забыть обо всём, кроме этого момента. Он выдохнул, прикрывая глаза, запрокинув голову, и почувствовал, как по телу пробежала дрожь наслаждения.       Она пила медленно, смакуя каждый глоток. С каждым глотком её тело оживало. Дин чувствовал это кожей — холод отступал, сменяясь сначала прохладой, потом теплом. Сердце Ребекки, прижатое к его груди, забилось чаще — уже не слабыми толчками умирающей, а ровным, сильным ритмом. Её пальцы, только что дрожавшие на его плечах, теперь сжимали их с уверенной, почти стальной хваткой. Прошла минута, может, две, и она оторвалась от его шеи, тяжело дыша. Её губы были алыми от его крови, а глаза горели прежним серебряным огнём — но теперь в этом огне не было холода, только жар. Жар хищницы, которая насытилась, но всё ещё голодна — голодна уже не до крови, а до него самого. — Хорошо? — прошептал он, проводя рукой по её щеке. Она была тёплой. Живой. — Ещё, — выдохнула она, и в её голосе прозвучал не просьба, а приказ. — Ты всё ещё слишком бледный для моего вкуса. Я хочу видеть тебя живым. Я хочу, чтобы ты был моим до конца.       Она укусила снова — чуть ниже, в плечо. И снова, на грудь, туда, где под кожей билось сердце. Её клыки были точны, как лезвия, и каждый укус был идеально выверен — ровно настолько, чтобы дарить удовольствие, а не боль. Дин стонал, вжимался в неё, подставляя шею, плечи, грудь — давая, но не теряя себя. Он чувствовал, как её голод утоляется, как возвращаются её силы, и вместе с ними возвращается та властная, собственническая женщина, которая сводила его с ума.       Наконец она отстранилась и посмотрела на него сверху вниз. Её лицо раскраснелось, глаза сияли, и в них читался не только голод, но и благодарность, и торжество, и что-то ещё — что-то, чему Дин не мог подобрать названия. Может быть, любовь. Может быть, обещание. Она облизнула губы, стирая последние капли его крови, и улыбнулась — медленно, хищно. — Теперь ты точно мой, — сказала она низким, грудным голосом, и от этого тона у Дина по спине побежали мурашки. — Я чувствую твою кровь в себе. Ты в каждой моей клетке. И я хочу большего.       Она выпрямилась и одним движением стянула с себя бельё, отбросив его в сторону. Теперь между ними не было преград. Её тело, всё ещё хранившее прохладу, светилось в тусклом свете лампы бледным золотом. Ребекка снова опустилась на него сверху, обхватив бёдрами его талию. Её кожа была тёплой — впервые по-настоящему тёплой, — и Дин застонал, когда она прижалась к нему всем телом. — Теперь я хочу, чтобы ты смотрел на меня, — сказала она, беря его лицо в ладони. Её пальцы царапнули его скулы, оставляя лёгкое жжение. — Я хочу видеть твои глаза, когда буду брать тебя. Ты будешь помнить этот момент так же ясно, как я помню закат, который ты мне напоминаешь. А я буду помнить каждую твою реакцию. Каждый вздох. Каждый стон.       Она чуть приподнялась и медленно, дразняще, опустилась на него, принимая в себя. Дин закричал — не от боли, а от остроты ощущения: её прохлада, её теснота, её власть. Она замерла на мгновение, давая ему привыкнуть, и он чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, пробуя, изучая, приспосабливаясь. Он видел, как подрагивают её ресницы, как приоткрываются губы. Затем она начала двигаться — сначала медленно, почти лениво, словно она была хозяйкой времени и могла растягивать секунды в часы. Каждое движение отзывалось в нём волной наслаждения, поднимающейся от основания позвоночника к затылку, заставляя забывать о том, где он заканчивается и где начинается она.       Её ладони упирались в его грудь, пальцы сжимались и разжимались, оставляя красные следы. Она наклонилась и поцеловала его — глубоко, властно, её язык проник в его рот одновременно с очередным толчком, и Дин застонал ей в губы. Его руки легли на её бёдра, помогая задавать ритм, но он не пытался перехватить контроль. Это был её ритм, её танец, и он был счастлив быть её партнёром. — Ты прекрасна, — прошептал он, когда она оторвалась от его губ и выпрямилась, запрокидывая голову. Свет лампы обрисовывал изгиб её шеи, ключиц, груди. — Я не прекрасна, — выдохнула она, ускоряя темп. Её бёдра двигались быстрее, ритмичнее, и каждый толчок сопровождался влажным, интимным звуком. — Я — твоя. Этого достаточно.       Она наклонилась вперёд, и её волосы упали на его лицо, щекоча щёки. Дин поймал её губы в поцелуе, глубоком и жадном, и она ответила с той же страстью, одновременно наращивая темп. Её клыки задели его нижнюю губу, оставив крошечную ранку, и она слизнула капельку крови, тихо застонав от этого вкуса. — Ещё, — прошептала она, и теперь это «ещё» относилось не к крови, а к нему. — Я хочу чувствовать тебя глубже. Я хочу, чтобы ты заполнил меня целиком.       Дин сжал её бёдра сильнее, помогая ей двигаться, и она застонала в ответ. Её когти прошлись по его груди, оставляя тонкие, жгучие царапины — не чтобы причинить боль, а чтобы пометить. Она наклонилась и укусила его в изгиб шеи — уже не для того, чтобы пить, а чтобы наслаждаться его реакцией, тем, как его тело выгибается под ней, как из его горла вырывается хриплый крик. Она провела языком по месту укуса и зализала ранку, тихо рассмеявшись. — Ты мой, — повторила она, снова выпрямляясь и ускоряя темп до почти бешеного. — Каждая твоя клетка, каждый удар сердца, каждый стон. Всё моё. — Твой, — выдохнул он, и это было единственное слово, на которое у него хватило сил.       Она почувствовала, как его тело напряглось, как мышцы под её ладонями стали каменными, и поняла, что он на грани. Сама она тоже уже дрожала, приближаясь к пику — дрожала не от слабости, а от переполнявшего её напряжения, от невероятной близости, которой она не знала тысячу лет. Она наклонилась и прижалась лбом к его лбу. — Вместе, — прошептала она. — Я хочу чувствовать, как ты кончаешь во мне. Смотри на меня. Не закрывай глаза. Я хочу, чтобы ты видел, что ты делаешь со мной.       Он посмотрел. В её глазах — серебряных, бездонных — он увидел своё отражение и целую вселенную. Её бёдра сжались вокруг него с нечеловеческой силой, и мир взорвался. Дин выгнулся дугой, изливаясь в неё, и его хриплый крик смешался с её низким, звериным стоном. Он чувствовал, как её тело содрогается в оргазме, как её внутренние мышцы пульсируют вокруг него, вытягивая каждую каплю, как она впивается когтями в его плечи, оставляя там кровавые полумесяцы, и одновременно прижимается губами к его шее, не кусая, а просто целуя, дрожа всем телом. В этот момент не было охотника и вампира. Были только они — двое, нашедшие друг друга сквозь тысячу лет.       Они замерли, всё ещё соединённые, тяжело дыша. Ребекка медленно опустилась на него, прижимаясь всем телом, и её голова легла в изгиб его плеча. Её сердце билось рядом с его — уже не редкое и слабое, а сильное, ровное, почти человеческое. Он чувствовал, как его собственная кровь, текущая теперь в её жилах, отзывается теплом в серебряной нити на запястье. — Ты в порядке? — спросил он, гладя её по спине, по волосам, перебирая спутанные пряди. — Теперь да, — её голос был сонным и довольным. — Спасибо тебе. За то, что не дал мне уйти. За то, что остался.       Она замолчала, но Дин чувствовал, что она хочет сказать что-то ещё. Её пальцы чертили на его груди невидимые узоры, и он ждал. Наконец, она прошептала, едва слышно: — Я тоже тебя люблю, Дин Винчестер. Шестнадцать веков я ждала, сама не зная, чего или кого именно. А теперь знаю. Тебя.       Он прижался губами к её волосам, чувствуя, как в груди разливается тепло, совершенно не похожее на то, что он испытывал раньше. Не страсть, не эйфория от укуса — что-то более глубокое, спокойное, похожее на уверенность в завтрашнем дне.       Они лежали в тишине, и Дин чувствовал, как её тело расслабляется, как уходит последнее напряжение. Потом он тихо сказал: — И как мне теперь объяснять Сэму эти укусы? Скажу, что встретил дикую кошку.       Она, уже засыпая, пробормотала:

— Мяу...

      Дин усмехнулся и закрыл глаза. В кармане его куртки, брошенной на стуле, завибрировал телефон. Он осторожно, чтобы не разбудить Ребекку, вытащил его. «Сэм. 3 пропущенных вызова». Он сбросил вызов, написал короткое сообщение: «Я в порядке. Завтра всё расскажу. Не ищи». Отправил, выключил звук, отложил телефон.       Он обнял её, уткнулся носом в волосы, пахнущие корицей и озоном, и уснул под утро, чувствуя, как их сердца бьются в унисон — его горячее, частое, её редкое, но теперь такое сильное, словно оно никогда и не угасало. За окном начинался рассвет, но Дин этого не видел. Он спал, и впервые за долгое время его сны были спокойными.