Часть 14. Пустота (Чонгук)

Сеул. Фамильный дом Чонов. Четыре дня после приезда. Он проснулся от запаха. Сосны. Старое дерево. Табак. Запах детства, запах страха, запах дома, который никогда не был домом. Этот запах просачивался сквозь щели в окнах, сквозь вентиляцию, сквозь поры его собственной кожи. Он был везде. Он был внутри. Чонгук лежал на кровати в своей старой комнате — той самой, где прошло его отрочество, где он прятался под одеялом с фонариком, читая ноты при свете, боясь, что отец увидит. Где плакал в подушку, чтобы никто не слышал. Где впервые понял, что любовь — это не то, что дают, а то, что отнимают. Комната не изменилась. Те же тёмные обои в мелкую полоску, которые мать выбирала, когда ему было десять. Тот же письменный стол у окна, исцарапанный ручкой — он вырезал на нём свои инициалы, когда злился на отца. Та же кровать с идеально выглаженным бельём, пахнущая лавандой — служанка меняла его каждое утро, даже если он в нём не спал. Как будто время остановилось здесь десять лет назад. Как будто он никогда не уезжал. Как будто Нью-Йорка, студии, Соён — всего этого не было. Никогда не было. Но было. Он закрыл глаза и попытался представить её лицо. Ванильные волосы, разметавшиеся по подушке. Губы, шепчущие его имя во сне. Руки, обнимающие его за талию, когда они засыпали в их маленькой бруклинской спальне. Чёрную толстовку, которую она носила дома. Кружку с мятным чаем, которую она всегда держала в правой руке. Соён. Она была там. За океаном. В их квартире с кирпичной стеной и видом на Манхэттен. Она ждала его. Писала сообщения, на которые он не мог ответить — отец забрал телефон в первый же день, вынул из кармана, пока он сидел за столом и слушал про «возвращение к семейным ценностям». «Вернись», — написала она. — «Пожалуйста, вернись». Он видел это сообщение на экране, когда охранник вырывал у него телефон. Видел, как оно мигнуло и исчезло в чужом кармане. Как светлячок, который погасили навсегда. «Вернись». Он не мог. Не сейчас. Не тогда, когда отец смотрел на него с порога кабинета и говорил: — Ты останешься здесь. Навсегда. Пока не поймёшь, что твоё место — рядом с семьёй. — Моё место — с ней, — ответил он тогда. — Твоё место там, где я скажу, — отец усмехнулся. — Ты забыл, кто дал тебе жизнь? — Я не забыл. Но жизнь — это не то, за что нужно платить всю жизнь. — Платить нужно за всё, — отец развернулся и ушёл, оставив его в пустом коридоре. Первый день. Он пытался спорить. Кричал, требовал, напоминал отцу, что он взрослый мужчина, что у него есть бизнес, что его ждут. Отец слушал молча, сидя за своим огромным столом из чёрного дуба, и перебирал бумаги. Не смотрел на него. Ни разу. — Твоя студия умрёт без тебя, — сказал он, когда Чонгук замолчал. — Твоя женщина найдёт другого. А ты останешься один. Как и я. И в этих словах было столько горечи, столько одиночества, что Чонгук на секунду почувствовал — жалость. К отцу. К этому стареющему, больному, одинокому человеку, который потерял жену, потерял сына, потерял всё, кроме денег и власти. — Я не хочу быть как ты, — сказал Чонгук. — Ты уже как я, — отец наконец поднял на него глаза. — Ты убежал, но это не сделало тебя счастливым. Ты просто спрятался. — Я люблю её. — Это пройдёт. — Не пройдёт. — Всё проходит, — отец посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом. — Всё проходит, Чонгук. Любовь проходит. Боль проходит. Даже жизнь проходит. А остаётся только долг. — Перед кем? Перед вами? Перед компанией? Перед памятью о матери? — Перед семьёй, — отец встал. — Которую ты предал. Он вышел из кабинета, и Чонгук остался один. «Перед семьёй». Он вспомнил мать. Как она улыбалась, когда отец не видел. Как она гладила его по голове перед сном и шептала: «Ты вырастешь и уедешь отсюда. Ты будешь свободен». Как она умерла — тихо, в своей комнате, от разрыва сердца, как сказали врачи. Но Чонгук знал правду: она умерла от одиночества. От того, что её муж любил только власть. Он не хотел быть таким. Он боялся стать таким. И теперь, сидя в своей детской комнате, он чувствовал, как страх медленно просачивается в душу. Что он уже такой. Что он убежал, но не изменился. Что Соён когда-нибудь поймёт это и уйдёт. Она не уйдёт, — сказал он себе. — Она сильная. Она останется. Но голос в голове шептал: «Она ушла однажды. В Пусан. Уйдёт и снова». Он закрыл глаза и попытался не думать. Второй день. Он перестал выходить из комнаты. Отец присылал слуг с едой. Они ставили подносы на столик у двери и уходили, не поднимая глаз. Чонгук не прикасался к еде. Смотрел на неё, видел, как суп остывает, как рис засыхает, как чай темнеет, и не чувствовал голода. Только тошноту. В полдень пришёл охранник. — Мистер Чон, ваш отец ждёт вас в кабинете. — Передайте, что я занят, — ответил Чонгук, не двигаясь. — Он сказал, что это важно. — Всё, что он говорит, — важно. Для него. Охранник помялся, но ушёл. Через час пришёл другой — старший. — Мистер Чон, если вы не выйдете, мы будем вынуждены применить силу. — Попробуйте, — Чонгук повернулся на кровати, посмотрел на охранника. — Я буду кричать. Я буду звать на помощь. Я расскажу всем, что меня здесь держат против воли. — Это ваш дом, — охранник пожал плечами. — Вы здесь живёте. — Я здесь не живу. Я здесь заперт. Охранник ушёл. Больше не приходили. Чонгук лежал и смотрел в потолок. Белый. Гладкий. Бесконечный. Как время, которое тянулось здесь иначе — медленно, вязко, как смола. Каждая минута растягивалась в час, каждый час — в день. Соён. Он закрыл глаза и представил, как она сидит на подоконнике в их квартире, пьёт мятный чай, смотрит на листья. Она любила листья. Говорила, что они живые, даже когда умирают. Что в каждом листе есть душа. А он умирал здесь. Не физически — душой. Каждый день, проведённый в этом доме, высасывал из него по капле то, что она вернула ему в Нью-Йорке. Желание жить. Смеяться. Мечтать. Отец выигрывал. Он всегда выигрывал. Третий день. Он перестал спать. Не потому, что не хотел — потому что боялся снов. В них приходила Соён. Она стояла на пороге их квартиры, улыбалась, протягивала руку. А когда он делал шаг — исчезала. И он просыпался в пустой комнате, с мокрой подушкой и чувством, что потерял её навсегда. В три часа ночи он встал, подошёл к окну. Сад был чёрным. Только луна освещала дорожки, каменные фонари, силуэты сосен. Где-то там, за забором, был город. Люди. Жизнь. Он попробовал открыть окно. Заперто. Ключа не было. Он ударил кулаком по стеклу — больно, глухо. Стекло не поддалось. Бронированное. Конечно. Отец всё продумал. Он отошёл, сел на пол, прислонился спиной к стене. «Ты останешься здесь. Навсегда». Слова отца звучали в голове как приговор. Он вспомнил, как в детстве запирался в этой же комнате, когда отец кричал на мать. Как затыкал уши подушкой, чтобы не слышать. Как мечтал вырасти и уехать так далеко, как только возможно. Он уехал. В Америку. В Нью-Йорк. На другой конец света. Но отец нашёл его. Даже не приезжая — просто позвонил и сказал: «Я болен». И Чонгук прилетел. Как послушный сын. Как мальчик, который никогда не научился говорить «нет». Слабак, — подумал он. — Ты слабак. Она сильнее тебя. Она приехала бы за тобой, если бы ты пропал. А ты даже не можешь выбраться из собственного дома. Он ударил кулаком по полу. Потом ещё раз. И ещё. Боль отрезвляла. Не физическая — та, что внутри. Соён. Он закрыл глаза и попытался представить её лицо. Не получилось. Вместо него — пустота. Он испугался. Четвёртый день. Он не ел. Не спал. Не выходил из комнаты. Слуги перестали приносить еду — наверное, поняли, что бесполезно. Только охранник заглядывал раз в несколько часов, проверял, жив ли. Чонгук сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Мысли путались. Время остановилось. Он не знал, который час, какой день, какое число. Только чувствовал, как внутри разрастается пустота. Пустота. Она была живой. Она дышала. Она заполняла его изнутри, вытесняя всё остальное — воспоминания, чувства, надежды. Даже боль утихла. Осталось только равнодушие. Он думал о том, что, может быть, отец прав. Может быть, любовь проходит. Может быть, Соён уже забыла его. Может быть, она уже с кем-то другим. «Ты не веришь в это», — шепнул внутренний голос. — «Ты знаешь, что она ждёт». «А если нет?» — ответил другой. — «А если она устала ждать? Если она решила, что ты не вернёшься? Если она…» Он не закончил. Не мог. Он лёг на пол, свернулся калачиком, как в детстве, и закрыл глаза. Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, день. Вдруг он услышал голоса. Не слуг — чужие. Женский. Громкий, требовательный. Он приподнял голову. Голос доносился откуда-то из коридора — из кабинета отца. — Где Чонгук? — спросил кто-то. Он не узнал голос. Не Джиён. Не Хёрин. Кто-то другой. — Не ваше дело, — ответил отец. — Моё, — голос стал ближе. — Он мой жених. Мы живём вместе. И он пропал три дня назад. Я требую ответа. Сердце пропустило удар. Соён. Она приехала. Она была здесь. В этом доме. Где-то за стеной. Он вскочил, подбежал к двери, прижался ухом. Голоса звучали приглушённо, но он слышал каждое слово. — Вы никто, — говорил отец. — Без рода, без племени, без денег. — Я та, кого он любит, — ответила она. — А это дороже любых денег. Чонгук закрыл глаза, прижался лбом к двери. В груди разрывалось что-то — не боль, не радость. Что-то огромное, живое, что он думал уже умерло. Она приехала. Она прилетела через океан. Она здесь. Ради него. Он хотел крикнуть, позвать её, но голос не слушался. — Я не уйду, пока не увижу его, — сказала Соён. — Вызывайте охрану. Я буду кричать. Я буду звонить в полицию. Я буду писать в прессу. Вы думаете, я боюсь скандалов? Отец что-то ответил, но Чонгук не слышал. Он слышал только её голос — твёрдый, спокойный, неуступчивый. Такой, каким она говорила с ним в их первую встречу, когда он поправил её волосы в переговорной. «Уберите волосы. Они… отвлекают». Она не боялась тогда. Не боится сейчас. А он боялся. Боялся выйти, боялся посмотреть ей в глаза, боялся, что она увидит его слабым, сломленным, ничтожным. — Приведите его, — сказал отец. Дверь открылась. Охранник вошёл, взял Чонгука за плечо. — Выходите. Он вышел. Коридор был длинным, с высокими потолками, с картинами предков на стенах. Чонгук шёл, не чувствуя ног, и смотрел прямо перед собой. В конце коридора — дверь в кабинет. За ней — она. Охранник толкнул дверь, и Чонгук вошёл. Она стояла посреди кабинета, напротив стола отца. В тёмных джинсах, свитере, с растрёпанным хвостом. Бледная, с тенями под глазами, но с горящим взглядом. Она была красивее, чем в его воспоминаниях. — Соён, — сказал он, и голос прозвучал чужим — хриплым, безжизненным. Она обернулась. В её глазах вспыхнуло что-то — облегчение, боль, любовь. — Чонгук, — она шагнула к нему. — Зачем ты приехал? — За тобой, — она взяла его за руку. — Пойдём. Прямо сейчас. — Не могу, — вырвалось у него, хотя внутри всё кричало: «Могу! Хочу! Бежим!». — Отец болен, — сказал он, глядя на отца. — Я не могу его бросить. Он сам не верил в эти слова. Они были чужими. Отец внушил их ему, вложил в голову, как чип. — Он врёт, Чонгук, — сказала Соён. — Он не болен. Он держит тебя здесь, потому что хочет контролировать. — Ты не знаешь, — попытался сопротивляться он. — А ты знаешь? — она повысила голос. — Ты видел его анализы? Ты говорил с врачами? Или ты просто поверил ему на слово, как всегда? Она была права. Она всегда была права. Он смотрел на неё — на её глаза, полные слёз и ярости, на её руку, сжимающую его ладонь, и чувствовал, как цепь, которой отец приковал его к этому дому, медленно рвётся. Звено за звеном. — Соён, — сказал он, и голос дрогнул. — Ты не должна была… — Я должна была, — перебила она. — Ты — мой дом. А я не бросаю свой дом. Он закрыл глаза, и слёзы потекли по щекам. Впервые за много лет — слёзы облегчения. Дом. Она — его дом. Всегда была. Всегда будет. — Довольно, — раздался голос отца. — Чонгук, скажи ей, чтобы уходила. Сейчас же. Чонгук открыл глаза. Посмотрел на отца, стоящего в дверях кабинета — бледного, дрожащего, такого маленького в своей огромной власти. Потом на Соён — сильную, смелую, прилетевшую за ним через океан. — Нет, — сказал он. — Что? — отец не поверил. — Я сказал нет, — Чонгук выпрямился, и её рука в его руке стала опорой, якорем, спасением. — Она права. Ты манипулируешь мной. Всегда манипулировал. И я устал. — Ты забываешься, — отец шагнул к нему. — Ты дал мне страхи, — Чонгук покачал головой. — Ты дал мне чувство вины. Ты дал мне отвращение к самому себе. Но ты не дал мне любви. Никогда. И я перестал ждать. Он повернулся к Соён. — Пойдём, — сказал он. — Прямо сейчас. — Ты не выйдешь, — отец нажал кнопку вызова охраны. — Выйду, — Чонгук посмотрел на дверь, где уже слышались шаги. — Соён, бежим. Он потянул её за руку, и они бросились к выходу. Дальше всё было как в тумане. Коридоры, крики, топот охранников. Чья-то рука — Джиён? — тянула его в сторону чёрного выхода. Холодный воздух на улице. Свет фар. Гул мотора. Он сидел на заднем сиденье машины, сжимая руку Соён, и не мог поверить, что всё кончилось. — Ты как? — спросила она. — Я не знаю, — сказал он. — Я не знаю, что мы наделали. — Мы выбрались. Это главное. — А что дальше? Он не отпустит. Он найдёт нас. Он уничтожит студию, дом, всё. — Не найдёт, — она сжала его руку. — Мы уедем. В Нью-Йорк. Затеряемся. Начнём сначала. — Сначала? — он горько усмехнулся. — Мы уже начинали сначала. И снова бежим. — Мы не бежим, — она покачала головой. — Мы уходим. Осознанно. Потому что там нам не место. Он посмотрел на неё — на её лицо, освещённое огнями ночного Сеула, на её губы, сжатые в тонкую линию, на её глаза, полные решимости — и вдруг понял. Она не боялась. Никогда не боялась. Даже когда он боялся за неё, даже когда весь мир был против, она шла вперёд. И он — с ней. — Чонгук, — сказала она. — Ммм? — Ты вернулся. Он повернулся к ней, и внутри, где несколько дней назад была только пустота, теперь разгорался свет. — Вернулся, — сказал он. — Благодаря тебе. — Благодаря нам, — поправила она. — Мы команда. Он улыбнулся — впервые за много дней. — Команда, — повторил он. Она поцеловала его. Прямо здесь, в машине, при Джиён, при свете фар встречных машин. Поцеловала так, будто они были одни на всём свете. И он ответил. Вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Спасибо, что пришла. Спасибо, что не бросила. Спасибо, что верила, когда я перестал верить в себя. Когда она отстранилась, он прижался лбом к её лбу. — Соён, — прошептал он. — Да? — Я люблю тебя. Я никогда не перестану. Даже если завтра весь мир рухнет. — Не рухнет, — ответила она. — Мы его построим. Заново. С нуля. Как уже делали. Он закрыл глаза и вдохнул её запах. Ваниль. Дом. Жизнь. Впереди был Нью-Йорк. Аэропорт. Самолёт. Квартира с кирпичной стеной и видом на Манхэттен. Дом. Они ехали к дому.