Часть 16. Семейный узы (Чонгук)

Нью-Йорк — Сеул. Две недели после возвращения. Я не спал. Не потому, что не хотел — потому, что боялся. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я снова оказывался там. В той комнате. С запахом сосны и табака. С белым потолком, который давил на меня, как крышка гроба. Я лежал на спине, смотрел в потолок нашей спальни — другой, не тот. Здесь не было лепнины и трещин, здесь висела маленькая люстра, которую Соён выбрала на блошином рынке. Здесь пахло ванилью и кофе, а не смертью. Но я всё равно не мог уснуть. Соён спала рядом, свернувшись калачиком, её голова лежала на моём плече, рука обнимала за талию. Тёплая. Живая. Настоящая. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри затихает буря. Она приехала за мной, — думал я. — Она перелетела через океан, ворвалась в дом моего отца и вытащила меня. Как в дешёвом боевике. Как в сказке. Но это была не сказка. Это была жизнь. Моя жизнь. Которую она спасла. Я осторожно, чтобы не разбудить, провёл пальцами по её волосам. Они пахли ромашкой — она купила новый шампунь, пока меня не было. Я заметил это ещё в аэропорту, когда она обняла меня и я уткнулся носом в её макушку. Ромашка, — подумал я. — Мирный запах. Не ваниль, но тоже хороший. Она пошевелилась во сне, прижалась ближе. Я обнял её, притянул к себе, и она что-то прошептала — неразборчиво, тепло. Я улыбнулся в темноте. Я люблю тебя, — подумал я. — Я люблю тебя так, что это пугает. Я люблю тебя так, что готов убить за тебя. И умереть за тебя. И жить за тебя. Но я не сказал этого вслух. Не сейчас. Сейчас она спала, и я не хотел её будить. Я закрыл глаза и попытался представить что-то спокойное. Море. Пусан. Её маленькая квартира с базиликом на подоконнике. Как она сидела на балконе, сжимая кружку с зелёным чаем, и смотрела на волны. Там, в Пусане, я нашёл её, — подумал я. — А здесь, в Нью-Йорке, она нашла меня. Мы спасали друг друга по очереди. Как в эстафете. Как в танце. Я наконец закрыл глаза и провалился в сон — без снов, без кошмаров, только темнота и её дыхание рядом. Я проснулся от того, что солнце светило прямо в лицо. Соён уже не было рядом — я слышал её шаги на кухне, звон посуды, тихое пение. Она напевала какую-то мелодию — ту самую, которую я сочинил в студии на прошлой неделе. Я лежал, слушал и чувствовал, как внутри разливается тепло. Это и есть счастье, — подумал я. — Не когда всё идеально. А когда есть к кому вернуться. Я встал, натянул домашние штаны и пошёл на кухню. Она стояла у плиты, в моей чёрной толстовке, и жарила яичницу. Волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Она выглядела так, будто только что проснулась — сонная, растрёпанная, красивая. — Доброе утро, — сказал я, подходя сзади и обнимая её за талию. — Доброе, — она откинула голову на моё плечо. — Выспался? — Нормально. А ты? — Я смотрела на тебя, — она улыбнулась. — Любовалась. — Ты всегда говоришь «любовалась». — Потому что это правда, — она повернулась в моих объятиях, обвила руками мою шею. — Ты красиво спишь. — Когда я сплю, моё лицо расслаблено и похоже на идиотское. — На красивое идиотское, — она поцеловала меня в губы. — Иди мой руки. Завтрак готов. Я не пошёл. Я стоял, обнимал её, и не мог заставить себя отпустить. — Чонгук, — сказала она. — Ммм? — Тебе нужно поесть. — Не хочу. — Ты вчера тоже не хотел. И позавчера. — Я хочу тебя, — сказал я. — Еда подождёт. Она рассмеялась — тем смехом, от которого у меня внутри всё переворачивалось. — Ты невыносим, — сказала она. — Ты это уже говорила, — я поцеловал её в лоб и наконец отпустил. — Ладно. Я иду мыть руки. Но после завтрака — ты моя. — Договорились, — она подмигнула. Я пошёл в ванную, улыбаясь как дурак. За завтраком мы говорили о студии. Том звонил вчера — сказал, что клиенты спрашивают о нас, что все в порядке, что ничего не развалилось. — Он хороший парень, — сказала Соён. — Том. Надёжный. — Да, — согласился я. — Я должен ему больше платить. — Ты должен ему хотя бы заплатить, — она усмехнулась. — Мы должны ему за прошлый месяц. — Я знаю, — я провёл рукой по волосам. — Деньги тают. Надо искать новых клиентов. — Найдём, — она накрыла мою ладонь своей. — Вместе. Я посмотрел на неё, и вдруг меня накрыло. Вместе. Это слово было для меня всем. Я никогда не слышал его раньше. В моей семье не было «вместе». Было «ты должен», «ты обязан», «ты никто без нас». А с ней — «вместе». — Соён, — сказал я. — Да? — Я хочу тебе кое-что рассказать. — О чём? — О моём отце, — я сделал паузу, собираясь с мыслями. — О том, почему я не мог уйти. Почему я вернулся. Почему я… сломался. Она молчала, не перебивая. Просто смотрела на меня своими тёплыми глазами. — Я не говорил тебе всего, — начал я. — Только отрывки. Только то, что не было слишком больно. — Ты не обязан, — тихо сказала она. — Обязан, — я покачал головой. — Если мы строим будущее, я должен рассказать тебе о прошлом. Всё. Даже то, чего я стыжусь. Она кивнула, и я начал. Моё детство не было счастливым. Я не говорю это, чтобы вызвать жалость. Я говорю это, потому что это правда. И потому что без этой правды ты не поймёшь, почему я такой. Мой отец, Чон Мёнсу, был третьим сыном в семье, которая владела половиной текстильной промышленности Кореи. Он не должен был стать главой — были старшие братья. Но они умерли. Один от рака, другой в автокатастрофе. И отец остался один. Ему было двадцать пять, когда он возглавил компанию. Двадцать пять, когда он женился на моей матери — не потому, что любил, а потому, что так надо было. Мать была из хорошей семьи. Скромная, тихая, с красивыми руками и печальными глазами. Она играла на пианино. Я помню, как сидел под пианино, когда она играла, и смотрел на её пальцы — длинные, белые, порхающие по клавишам, как бабочки. Она редко улыбалась. Но когда улыбалась — весь дом светлел. Отец не замечал её. Он замечал только отчёты, контракты, цифры. Он замечал меня, только когда я делал что-то не так. — Ты позоришь семью, — говорил он, когда я приносил из школы четвёрку вместо пятёрки. — Ты слабак, — когда я плакал, упав с велосипеда. — Ты ничтожество, — когда я сказал, что хочу стать музыкантом. Я был маленьким. Я верил ему. Думал, что он прав. Думал, что я и правда слабак и ничтожество. Мать пыталась защищать меня. — Он ребёнок, — говорила она. — Дай ему ошибаться. — Ошибки стоят денег, — отвечал отец. — Ты хочешь, чтобы он вырос неудачником? — Я хочу, чтобы он вырос счастливым. — Счастье — это слабость. Сильные не бывают счастливыми. Сильные побеждают. Мать замолкала. Она всегда замолкала. А потом шла к пианино и играла грустные мелодии. Я сидел под пианино и слушал. И плакал. Она умерла, когда мне было семнадцать. Врачи сказали — разрыв сердца. Но я знал правду. Она умерла от одиночества. От того, что её муж не любил её. От того, что её сын не мог её защитить. Я стоял у её гроба и смотрел на её лицо — спокойное, красивое, мёртвое. И чувствовал, как внутри поднимается что-то — не горе, не злость. Пустота. Отец стоял рядом, сухой, как осенний лист. Он не плакал. Он сказал: — Не позорь семью. Не плачь. Я не заплакал. Я сдержался. Но в ту ночь, в своей комнате, я разбил кулаком зеркало. Осколки впились в кожу, кровь залила рубашку. Я смотрел на своё отражение в разбитом стекле и ненавидел его. За то, что слабый. За то, что не смог спасти мать. За то, что похож на отца. Ты слабак, — говорил его голос в моей голове. — Ты ничтожество. Я знаю, — отвечал я. — Я знаю. После смерти матери я уехал в США. Не потому, что хотел учиться. Потому что хотел сбежать. Подальше от отца, от дома, от запаха сосны и табака, который преследовал меня повсюду. В Бостоне я впервые почувствовал свободу. Я мог играть музыку. Мог не спать ночами, сочиняя мелодии. Мог дружить с теми, с кем хотел, а не с теми, кто полезен для бизнеса. И там я встретил Хёрин. Она была красивой, умной, дерзкой. Она не боялась отца — когда я рассказывал о нём, она пожимала плечами и говорила: «Плевать. Ты сам решаешь свою жизнь». Я влюбился. По-настоящему, впервые. Я думал, что она — та самая. Что мы будем вместе. Что я наконец-то буду счастлив. Но отец узнал. Он приехал в Бостон, встретился с ней за моей спиной и сказал что-то — я не знаю, что именно. Но после той встречи она изменилась. Стала холодной, отстранённой. А через месяц сказала, что уезжает в Европу, что у неё другой. Я был раздавлен. — Я же говорил, — сказал отец по телефону. — Любовь проходит. Остаётся только долг. Я не ответил. Я повесил трубку и пошёл в бар. Я напился впервые в жизни. Потом ещё раз. Потом ещё. Я не хотел жить. Не хотел ничего. Только забыться. Но забыться не получалось. Каждое утро я просыпался с той же мыслью: ты ничтожество. Я вернулся в Корею, когда отец сказал, что болен. Это была ложь. Как и сейчас. Он не был болен тогда. Он просто хотел, чтобы я вернулся, занял своё место в компании, женился на «правильной» девушке и производил наследников. Я вернулся. Не потому, что верил. Потому что надеялся. Может, он изменился, — думал я. — Может, он скучал. Может, он любит меня по-своему. Он не изменился. Он никогда не изменится. Я стал директором «Golden Arc». Не потому, что хотел. Потому что должен был. Я носил костюмы, подписывал бумаги, улыбался инвесторам. Внутри я был мёртв. Ты ничтожество, — шептал голос. Знаю, — отвечал я. И так шли годы. А потом появилась ты. Я помню тот день. Переговорная. Стеклянные стены. Ты стояла за трибуной и говорила о маркетинге, а я смотрел на тебя и не мог отвести взгляд. Ты не боялась. Ты смотрела мне в глаза. Ты говорила правду. Ты была живой. Я подошёл к тебе после презентации. Поправил твои волосы. Сказал: «Уберите волосы. Они… отвлекают». Ты покраснела, но не отвела взгляд. — Это моя работа, — сказала ты. — Я здесь, чтобы работать, а не дрожать. Я влюбился в ту же секунду. Не понял этого тогда. Понял позже. Когда ты ушла, и я сидел в пустом кабинете и думал только о тебе. Кто она? Откуда? Почему я не могу выкинуть её из головы? Я не знал ответов. Знал только, что хочу видеть тебя снова. И снова. И снова. Я рассказал Соён всё это. Сидел на кухне, сжимая её руку, и говорил. О детстве, о матери, об отце, о Хёрин. О том, как стал директором и как ненавидел себя. О том, как встретил её. Она слушала молча. Не перебивала. Не задавала вопросов. Только сжимала мою руку в ответ. Когда я закончил, в комнате повисла тишина. — Ты поэтому не мог уйти из того дома? — спросила она. — Потому что надеялся, что он изменится? — Да, — я кивнул. — Я надеялся. Каждый раз. Глупо, да? — Не глупо, — она покачала головой. — Это нормально — хотеть, чтобы родитель тебя любил. Даже если он этого не заслуживает. — Он не заслуживает, — я провёл рукой по лицу. — Но он мой отец. И он умирает. — Ты ему веришь? — Не знаю, — честно ответил я. — Врачи сказали, что на этот раз правда. Рак. Последняя стадия. — Ты поедешь к нему? — Не знаю, — повторил я. — Часть меня хочет. Попрощаться. Сказать всё, что не сказал. Часть меня боится — что он снова меня заманит, обманет, удержит. — Я поеду с тобой, — сказала она. — Нет, — я покачал головой. — Он не хочет тебя видеть. — Мне всё равно, что он хочет, — она сжала мою руку. — Я поеду, чтобы быть рядом с тобой. Чтобы ты не сломался снова. Чтобы ты знал — тебе есть куда вернуться. Я смотрел на неё и чувствовал, как слёзы подступают к горлу. — Ты не боишься? — Чего? — Его. Того дома. Прошлого. — Боюсь, — призналась она. — Но я боюсь потерять тебя больше. А прошлое — это просто прошлое. Оно не может меня убить. — А он может, — сказал я. — Не может, — она покачала головой. — Потому что ты рядом. А ты сильнее его. — Ты веришь в это? — Верю, — она улыбнулась. — Ты — самый сильный человек, которого я знаю. Ты выжил в этом доме. Ты вырвался. Ты построил новую жизнь. А он — просто старик, который умирает в одиночестве. — Он заслужил это? — Не мне судить, — она взяла моё лицо в ладони. — Но тебе нужно попрощаться. Не ради него. Ради себя. Я закрыл глаза и прижался лбом к её лбу. — Ты права, — прошептал я. — Как всегда. — Я знаю, — она поцеловала меня. — Поэтому ты меня и любишь. — Поэтому, — согласился я. Мы летели в Сеул через три дня. Соён сидела рядом со мной в самолёте, держала меня за руку и молчала. Я знал — она волновалась. Но не показывала. Она всегда была сильной, когда я был слабым. — Чонгук, — сказала она, когда самолёт начал снижение. — Да? — Что ты хочешь ему сказать? — Не знаю, — честно ответил я. — Может, ничего. Может, просто посмотреть на него и уйти. — Этого достаточно, — она кивнула. — Ты не обязан прощать. Ты не обязан говорить красивые слова. Ты просто должен быть там. Для себя. — А если он попросит прощения? — Простишь? — Не знаю, — я покачал головой. — Я не знаю, умею ли я прощать. — Ты умеешь, — она сжала мою руку. — Ты простил меня. Когда я ушла в Пусан. — Ты не просила прощения. — Я и не просила, — она улыбнулась. — Но ты простил. — Потому что я люблю тебя, — сказал я. — А его я не люблю. — Необязательно любить, чтобы простить, — она посмотрела мне в глаза. — Иногда прощать нужно, чтобы отпустить себя. Я молчал. Она права, — думал я. — Она всегда права. Больница пахла лекарствами и смертью. Я шёл по коридору, держа Соён за руку, и чувствовал, как внутри поднимается паника. Стены были белыми — не такими, как в доме отца, но тоже давящими. Я слышал своё дыхание, своё сердцебиение, свои шаги. — Я подожду здесь, — сказала Соён, останавливаясь у двери. — Нет, — я покачал головой. — Иди со мной. — Он не хочет… — Мне всё равно, что он хочет, — сказал я. — Ты — моя семья. Ты будешь рядом. Она кивнула, и мы вошли вместе. Отец лежал на кровати — маленький, бледный, с трубками в носу. Он выглядел старым. Старше, чем я помнил. Кожа обвисла, глаза ввалились, руки дрожали. — Ты пришёл, — сказал он, увидев меня. — Ты звал, — ответил я. — Я думал, ты не придёшь. — Я тоже думал. Он перевёл взгляд на Соён. Она стояла рядом со мной, держа меня за руку, и смотрела на него спокойно, без страха, без ненависти. — Ты привела её, — сказал он. — Она пришла сама, — поправил я. — Она моя семья. И я хочу, чтобы она была здесь. Отец молчал долго. — Я умираю, — сказал он наконец. — Врачи сказали, осталось несколько недель. — Мне жаль, — сказал я, и это было правдой. — Ты не должен жалеть, — он покачал головой. — Я не заслужил. — Никто не заслуживает умирать в одиночестве. — Я заслужил, — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел слёзы. Впервые в жизни. — Я был плохим отцом. Я знаю. — Был, — согласился я. — Я хочу попросить у тебя прощения, — сказал он. — Не потому, что умираю. Потому что понял, как ошибался. — Что именно? — спросил я. — Всё, — он закрыл глаза. — Я не любил твою мать. Я не любил тебя. Я любил только деньги и власть. А теперь у меня нет ничего. — У тебя есть я, — тихо сказал я. — Я здесь. — Ты здесь, потому что ты добрый, — он открыл глаза, посмотрел на меня. — Ты всегда был добрым. Как мать. Я ненавидел это в тебе. А теперь понимаю — это твоя сила. — Моя сила — она, — я посмотрел на Соён. — Она научила меня быть добрым. И сильным. И свободным. Отец перевёл взгляд на неё. — Ты спасла моего сына, — сказал он. — Спасибо. — Я не спасала, — она покачала головой. — Я просто была рядом. — Этого достаточно, — он устало улыбнулся. — Иногда просто быть рядом — это уже спасение. Мы стояли в тишине. Отец смотрел на нас, и в его глазах было что-то, чего я никогда не видел — принятие. — Чонгук, — сказал он. — Да? — Я горжусь тобой, — сказал он. — Я никогда не говорил этого. Но я горжусь. Я не знал, что ответить. Я просто стоял и смотрел на него — старого, больного, одинокого — и чувствовал, как обида медленно отпускает. — Я прощаю тебя, — сказал я. — Не потому, что ты заслужил. Потому что я хочу быть свободным. Он кивнул, закрыл глаза. — Спасибо, — прошептал он. Мы вышли из палаты, и я прислонился к стене, закрыв лицо руками. — Ты как? — спросила Соён, обнимая меня. — Не знаю, — сказал я. — Я не знаю, что я чувствую. — Это нормально, — она погладила меня по спине. — Ты сделал то, что должен был. А теперь — пойдём домой. — Домой, — повторил я. Мы вышли из больницы, и сеульское небо было серым, но дождь так и не пошёл. Отец умер через десять дней. Мы были в Нью-Йорке, когда позвонил адвокат. Я слушал его слова, кивал, отвечал, но не чувствовал ничего. — Чонгук, — Соён взяла меня за руку. — Ты в порядке? — Не знаю, — сказал я. — Наверное, нет. — Хочешь поговорить? — Не сейчас. — Хочешь, я просто побуду рядом? — Да, — я обнял её, прижал к себе. — Просто будь рядом. Мы сидели на диване, обнявшись, и смотрели в окно. Нью-Йорк жил своей жизнью — машины ехали, люди шли, солнце садилось за горизонт. Он умер, — думал я. — Человек, который дал мне жизнь. Который мучил меня. Который любил меня по-своему. Я свободен. Почему же мне так больно? — Потому что ты человек, — сказала Соён, будто прочитав мои мысли. — А человеку больно, когда уходит кто-то из семьи. Даже если этот кто-то причинял боль. — Я не должен его оплакивать. — Ты не должен ничего, — она покачала головой. — Ты можешь просто чувствовать. Без долженствований. Я закрыл глаза и позволил себе плакать. Не громко, не навзрыд — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в её волосы. Она гладила меня по голове и шептала что-то успокаивающее. — Я здесь, — говорила она. — Я рядом. Ты не один. — Я знаю, — прошептал я. — Спасибо. — Не за что, — она поцеловала меня в макушку. — Мы команда. — Команда, — повторил я. И впервые за много лет я почувствовал, что прошлое наконец отпустило.