Часть 17. Иск и надежда

Нью-Йорк. Месяц после смерти отца Чонгука. Ты стояла у окна студии и смотрела на улицу. Сохо жил своей привычной жизнью — уличные музыканты играли джаз, туристы фотографировались на фоне граффити, курьеры на велосипедах лавировали между машинами. Никто не знал, что внутри тебя только что закончилась война. Смерть отца Чонгука стала неожиданностью. Не потому, что ты не верила в его болезнь — в последнюю неделю стало ясно, что конец близок. Неожиданностью было то, как Чонгук принял эту смерть. Он не плакал. Не замыкался. Не уходил в себя. Он просто… жил дальше. Готовил завтраки, ходил в студию, работал над новыми песнями, обнимал тебя по ночам. Как будто ничего не случилось. Как будто умер не его отец, а далёкий знакомый. — Ты в порядке? — спросила ты в первый же вечер после похорон, когда вы сидели на крыше и смотрели на закат. — В порядке, — ответил он. — Странно, да? — Немного. — Я думал, будет больнее, — он провёл рукой по волосам. — Думал, что буду рыдать, пить, ломать мебель. А я просто… ничего не чувствую. — Это нормально, — ты взяла его за руку. — Ты уже оплакал его при жизни. В том доме. Когда он держал тебя в плену. — Может быть, — он пожал плечами. — Или я просто выгорел. Как спичка. — Ты не выгорел, — ты покачала головой. — Ты просто устал. А усталость проходит. — Ты веришь в это? — Верю, — ты поцеловала его в щёку. — Потому что я вижу, как ты работаешь. Как ты играешь. Как ты смотришь на меня. Внутри тебя есть огонь. Он просто тише, чем раньше. — Тише — это хорошо? — Это безопаснее, — ты улыбнулась. — Для нас обоих. Он не ответил, только притянул тебя ближе, и вы сидели так, обнявшись, под звёздами, которые в Нью-Йорке почти не видны. Через неделю после смерти отца пришло письмо от адвоката. Ты вскрыла конверт, потому что Чонгук был в студии, а адвокат звонил уже трижды и просил срочно ответить. Ты читала бумаги и не верила своим глазам. «Иск об unlawful imprisonment (незаконном лишении свободы), поданный Чон Мёнсу против Чон Чонгука и Пак Соён, отзывается в связи со смертью истца. Все обвинения снимаются. Претензий не имеется» Ты перечитала дважды. Потом трижды. Он отозвал иск. Перед смертью. Или его адвокаты. Но он отозвал. Ты не знала, что чувствовать. Злость? Облегчение? Ненависть? Благодарность? Он сделал это для него, — подумала ты. — В последний момент. Может, хотел искупить вину. Может, понял, что проиграл. Может, просто устал бороться. Ты сложила письмо, убрала в конверт и поехала в студию. Чонгук сидел за пультом, настраивал микрофоны. Ты вошла, встала в дверях, сжимая конверт в руке. — Чонгук, — позвала ты. — Ммм? — он повернулся, увидел твоё лицо, и его улыбка померкла. — Что случилось? — Адвокат прислал письмо. Твой отец… отозвал иск. Перед смертью. Он замер. — Что? — Иск отозван, — ты подошла, протянула ему конверт. — Все обвинения сняты. Мы свободны. Он взял письмо, прочитал. Перечитал. Отложил. — Зачем? — спросил он. — Зачем он это сделал? — Не знаю, — ты села рядом. — Может, хотел облегчить душу. Может, понял, что ошибался. Может, просто устал. — Он не уставал, — Чонгук покачал головой. — Он был как машина. Работал до последнего. Даже в больнице диктовал письма секретарю. — Люди меняются, — тихо сказала ты. — Даже такие, как он. — Не он, — он посмотрел на тебя. — Я не верю, что он изменился. — А во что ты веришь? — Я верю, что он испугался, — сказал Чонгук. — Испугался, что я не приду на похороны. Что я прокляну его. Что я забуду. — Ты не забыл. — Нет, — он взял твою руку. — Но я не пришёл бы на похороны, если бы не ты. — Ты пришёл, потому что ты хороший человек, — ты сжала его пальцы. — Не потому, что я попросила. — Я пришёл, потому что боялся пожалеть, — признался он. — Боялся, что если не попрощаюсь, буду винить себя. А вины нет. — Нет, — согласилась ты. — Ты сделал всё, что мог. Ты простил его. Ты был рядом. Ты не обязан был любить. — Я и не любил, — он покачал головой. — Я просто… перестал ненавидеть. — Этого достаточно, — ты обняла его. — Этого более чем достаточно. Без суда, без исков, без угроз жизнь стала другой. Не легче — просто другой. Ты заметила это в мелочах. Чонгук стал чаще улыбаться. Не той улыбкой, которую он показывал раньше — вежливой, дежурной, — а настоящей. Когда он смеялся над твоими шутками, когда напевал мелодии во время готовки, когда смотрел на тебя так, будто ты была единственным человеком на земле. — Ты изменился, — сказала ты однажды вечером, когда он играл на гитаре, сидя на полу в гостиной. — В лучшую сторону? — спросил он, не поднимая головы. — В лучшую, — ты подошла, села рядом, прислонилась к его плечу. — Ты стал спокойнее. Легче. — Мёртвые отцы имеют свойство облегчать жизнь, — горько усмехнулся он. — Не говори так. — Почему? Это правда. — Правда в том, что ты сам себя освободил, — ты взяла его лицо в ладони. — Не его смерть. Твоё прощение. Он смотрел на неё долго, изучающе. — Ты веришь в это? — Верю, — сказала ты. — Потому что я вижу тебя. Ты не тот, кто был в Сеуле. Не тот, кто был в Пусане. Ты — новый. И я люблю тебя таким. — А каким? — он отложил гитару. — Свободным, — ты поцеловала его. — Ты свободен, Чонгук. И это самое красивое, что в тебе есть. Он обнял её, прижал к себе, и они сидели так на полу, среди нот и наушников, и чувствовали, как прошлое наконец отпускает. Через месяц пришло известие от Джиён. Она позвонила сама — в студию, на рабочий телефон. Ты взяла трубку, не ожидая услышать её голос. — Соён-сси, — сказала она. — Это Кан Джиён. Я звоню из Сеула. — Я поняла, — ты села на стул. — Что случилось? — Ничего плохого, — поспешила успокоить она. — Наоборот. Я хочу приехать. В Нью-Йорк. Повидаться с вами. — Зачем? — вопрос вырвался резче, чем ты хотела. — Я должна кое-что сделать, — голос Джиён дрогнул. — Я должна извиниться лично. Не по телефону, не письмом. Лично. И если вы не примете мои извинения — я пойму. Но я должна попытаться. Ты молчала, сжимая трубку. — Соён-сси? — позвала Джиён. — Я подумаю, — сказала ты. — И посоветуюсь с Чонгуком. Я перезвоню. — Спасибо, — прошептала Джиён. — Спасибо, что не бросили трубку. Ты положила трубку и долго смотрела на телефон. Вечером ты рассказала Чонгуку. — Джиён хочет приехать, — сказала ты, когда вы сидели на крыше. — Извиниться лично. — Зачем? — спросил он. — Говорит, что должна. — А ты что думаешь? — Не знаю, — ты покачала головой. — С одной стороны, я понимаю — она хочет искупить вину. С другой… я не забыла, что она сделала. — Она помогла Хёрин, — напомнил он. — Она сливала информацию, она знала о планах отца, она… — Я помню, — перебила ты. — Но она же помогла нам в Сеуле. Без неё мы не выбрались бы. — Один хороший поступок не отменяет дюжину плохих, — сказал Чонгук. — А дюжина плохих отменяет один хороший? — ты посмотрела на него. Он молчал. — Я не знаю, что правильно, — призналась ты. — Я просто чувствую, что если откажу — буду жалеть. А если соглашусь — смогу закрыть эту историю раз и навсегда. — Ты готова её простить? — Не знаю, — ты взяла его за руку. — Но я готова попробовать. Он сжал твои пальцы. — Тогда пусть приезжает, — сказал он. — Мы вместе встретим. И вместе решим, что делать дальше. — Ты не злишься? — Я устал злиться, — он покачал головой. — Я хочу жить. А жизнь — это не злость. Это любовь. Ты научила меня. — Я? — Ты, — он поцеловал её в висок. — Ты научила меня, что прощать — не слабость. Что прощать — это сила. Ты прижалась к нему, и вы сидели так, обнявшись, под звёздами, и чувствовали, как прошлое медленно отпускает. Джиён прилетела через две недели. Ты встретила её в аэропорту одна — Чонгук остался в студии, сказал, что придёт позже, когда они поговорят сначала вдвоём. Она вышла из зоны прилёта с маленькой сумкой и огромными глазами. Похудевшая, бледная, с короткой стрижкой, которая делала её похожей на девушку, а не на женщину. — Соён-сси, — сказала она, подходя. — Спасибо, что согласились. — Я не соглашалась, — ответила ты. — Я согласилась поговорить. — Этого достаточно, — она опустила голову. Вы вышли из здания, сели в такси. Джиён смотрела в окно на незнакомый город и молчала. — Нравится? — спросила ты. — Не знаю, — ответила она. — Он слишком большой. — Мы тоже так думали сначала. А потом привыкли. — Вы счастливы? — спросила Джиён, поворачиваясь к тебе. — Да, — сказала ты. — Счастливы. — Я рада, — она улыбнулась — слабо, но искренне. — Это единственное, чего я хотела. Чтобы он был счастлив. — Он счастлив, — ты посмотрела на неё. — Но не благодаря тебе. Вопреки. — Я знаю, — Джиён кивнула. — Я знаю. Вы встретились в маленьком кафе недалеко от студии. Чонгук пришёл через час — в джинсах, футболке, с гитарой за спиной. Он выглядел как обычный парень, а не как бывший директор крупной компании. Джиён встала, когда он вошёл. — Чонгук-сси, — сказала она. — Спасибо, что пришли. — Садись, — он сел напротив неё. — Не надо официальностей. Она села, сцепила пальцы на коленях. — Я не знаю, с чего начать, — сказала она. — Начни с начала, — посоветовал он. — Я любила вас, — выпалила Джиён. — Не как начальника. По-настоящему. Годами. Я смотрела на вас каждый день и мечтала, что однажды вы заметите меня. — Я заметил, — сказал он. — Ты была лучшим ассистентом, который у меня был. — Я не хотела быть лучшим ассистентом, — она покачала головой. — Я хотела быть вашей женщиной. И когда появилась Соён-сси… я возненавидела её. Не потому, что она плохая. Потому что она получила то, о чём я мечтала. — Ты помогла Хёрин, — сказал ты. — Ты дала ей ключи, ты сливала информацию, ты знала о её планах. — Знаю, — Джиён опустила голову. — Я ненавижу себя за это. Каждый день. Каждую ночь. — Зачем ты это сделала? — спросил Чонгук. — Потому что думала, что если она уберёт Соён, вы обратите на меня внимание, — Джиён подняла голову, и в её глазах блестели слёзы. — Глупо, да? Думать, что ненависть может привести к любви. — Глупо, — согласился он. — Я не прошу прощения, — сказала Джиён. — Я не заслужила. Я просто хочу, чтобы вы знали: я больше не та. Я ушла из компании, я разорвала все связи с Хёрин, я начала новую жизнь. — Какую? — спросила ты. — Работаю в приюте для животных, — она улыбнулась. — Усыпляю бездомных кошек. Это не благородно, но это честно. Чонгук смотрел на неё долго, изучающе. — Я принимаю твои извинения, — сказал он. — Не потому, что ты их заслужила. Потому что я хочу жить без тяжести в душе. Джиён заплакала — тихо, беззвучно. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо. — Соён? — Чонгук повернулся к тебе. Ты смотрела на Джиён — на её слёзы, на её стрижку, на её руки, сжимающие чашку с остывшим чаем — и чувствовала, как внутри оттаивает что-то, что замёрзло в тот день, когда ты получила первое сообщение от Хёрин. — Я не прощаю, — сказала ты. — Не сейчас. Но я не злюсь. И этого достаточно. Джиён кивнула, вытерла слёзы. — Спасибо, — повторила она. — Спасибо. Вы сидели втроём в маленьком кафе, и никто не знал, что говорить дальше. Но тишина была не неловкой — она была облегчающей. — Останешься в Нью-Йорке? — спросил Чонгук. — Нет, — Джиён покачала головой. — Я улетаю завтра. Меня ждут кошки. — Хорошо, — он кивнул. — Если когда-нибудь захочешь вернуться — мы будем рады. Как друзья. — Друзья, — повторила она, и в её голосе слышалась грусть. — Я никогда не думала, что услышу это от вас. — Жизнь полна сюрпризов, — сказал ты. — Это точно, — она улыбнулась. Вы допили чай, попрощались у кафе. Джиён обняла тебя — осторожно, будто боялась, что ты оттолкнёшь. Ты не оттолкнула. Ты просто стояла, чувствуя её слёзы на своей щеке. — Прощай, Соён-сси, — сказала она. — Прощай, Джиён, — ответила ты. Она ушла, растворилась в толпе, и ты смотрела ей вслед, пока Чонгук не взял тебя за руку. — Ты как? — спросил он. — Странно, — сказала ты. — Как будто закрыла дверь, которая была открыта слишком долго. — Ты простила её? — Не знаю, — ты покачала головой. — Но я перестала думать о ней. Это уже прогресс. — Прогресс, — он улыбнулся. — Пойдём домой. Я хочу играть тебе на гитаре. — Что сыграешь? — Ту песню, которую написал, когда ты была в Пусане. — Ту, грустную? — Ту, про надежду, — он поцеловал её в лоб. — Ты вернулась. И надежда вернулась. Дома он играл на гитаре, сидя на полу в гостиной. Ты лежала на диване, положив голову ему на колени, и слушала. Мелодия была нежной, тягучей, похожей на дождь за окном. — Чонгук, — сказала ты. — Ммм? — О чём эта песня? — О тебе, — он не переставая играл. — О том, как я сидел на кухне в Пусане и смотрел, как ты варишь суп. — Я не варила суп. Я разбила кимчи. — Ты готовила. И пахло домом. Я понял тогда, что никогда не найду такого нигде, кроме как с тобой. — Ты нашёл, — ты погладила его по колену. — Я нашёл, — он улыбнулся. — И больше никогда не потеряю. Он доиграл, отложил гитару, наклонился и поцеловал тебя — долго, сладко, как в первый раз. — Соён, — сказал он, отрываясь. — Да? — Я хочу, чтобы ты знала: ты — лучшее, что со мной случилось. Я был никем. Я стал собой. Благодаря тебе. — Ты стал собой, потому что ты всегда был им, — ты взяла его лицо в ладони. — Я просто показала тебе дорогу. — А ты пойдёшь по ней со мной? — До конца, — пообещала ты. — До самого конца. Он обнял тебя, и вы сидели так на полу, среди нот и гитарных струн, и чувствовали, как счастье наполняет комнату.