Часть 20. Да

Нью-Йорк. Особняк миссис Грант. Раннее утро. Ты проснулась оттого, что солнце светило прямо в глаза. Обычно в спальне было темно — плотные шторы, которые ты выбрала в антикварном магазине на Манхэттене, надёжно скрывали комнату от утреннего света. Но сегодня кто-то раздвинул их. Ты прищурилась, повернулась на бок, чтобы спрятать лицо в подушку — и наткнулась на пустоту. Чонгука не было рядом. Простыня остыла — он встал давно. Ты приподнялась на локте, оглядела комнату. Тишина. Только ветер за окном шевелил кружевные занавески, которые ты повесила поверх штор для красоты. Где он? — подумала ты. — В студии? На кухне? На крыше? Ты откинула одеяло, встала, накинула его толстовку — ту самую, чёрную, которую забрала из его пентхауза в тот последний день в Сеуле. Она была старой, потёртой на локтях, пахла им и тобой одновременно. Ты носила её так часто, что ткань стала мягкой, как вторая кожа. Босиком, по холодному полу, ты пошла искать его. Кухня была пуста, но на столе стояла чашка с остывшим кофе и записка. Ты взяла её, прочитала: «Я на крыше. Поднимись ко мне. Не спеши. Я никуда не уйду». Ты улыбнулась, прижала записку к губам. Его почерк — резкий, угловатый, почти нечитаемый — стал таким родным за эти годы. Ты знала каждую букву, каждый завиток, каждую ошибку. Не спеши, — подумала ты. — А я уже бегу. Ты поднялась наверх по старым деревянным ступеням, которые скрипели под ногами, как будто дом хотел предупредить его о твоём приближении. Дверь на крышу была приоткрыта — узкая полоска света падала на лестницу. Ты толкнула её и вышла. Утро было морозным, прозрачным, небо — бледно-голубым, как аквамарин. Снег, выпавший за ночь, искрился на солнце, покрывая сад, крыши соседних домов, ветви старых дубов, которые росли здесь ещё до того, как построили этот особняк. А посреди крыши, на том самом месте, где вы сидели прошлым вечером, стоял Чонгук. Он был в чёрных брюках и белой рубашке — не той, в которой ходил в студию, а новой, с идеальными складками, которые он гладил сам. Без пиджака, без галстука. Волосы зачёсаны назад, открывая лоб и глаза — те самые глаза, которые смотрели на тебя сейчас с такой нежностью, что у тебя перехватило дыхание. — Доброе утро, — сказал он, и голос его был низким, чуть хриплым, как будто он репетировал что-то всю ночь и сорвал связки. — Доброе, — ты сделала шаг к нему, но он поднял руку. — Стой, — сказал он. — Не подходи. Дай мне сказать. Ты замерла. Сердце колотилось где-то в горле, и ты вдруг поняла — поняла по его глазам, по его голосу, по тому, как он стоял, как сжимал в руке что-то, что ты не могла разглядеть. Кольцо, — подумала ты. — У него кольцо. — Я хочу сказать тебе кое-что, — начал он, и голос его дрогнул. — Я репетировал эту речь сто раз. Наверное, тысячу. В душе, за рулём, в студии, когда ты спала. Я писал её на салфетках, на стикерах, на полях контрактов. Я учил её наизусть, как в школе, хотя в школе я никогда не учил стихи. — Ты не любил стихи, — прошептала ты. — Не любил, — согласился он. — Пока не встретил тебя. Теперь я люблю стихи. Теперь я люблю многое, чего не любил раньше. Он сделал шаг вперёд. — Я хочу сказать тебе, что ты изменила мою жизнь. Не просто изменила — перевернула. Я был мёртвым. Я ходил по земле, дышал, говорил, подписывал бумаги — но внутри меня не было ничего. Пустота. Такая огромная, что я думал — она всегда будет. Он остановился в двух шагах от тебя. — А потом ты вошла в переговорную. В сером костюме, с собранными в пучок волосами, с планшетом в руках. Ты смотрела на меня и не боялась. Ты смотрела на меня и видела не директора, не наследника, не «короля эстетики и капитала». Ты видела человека. У тебя защипало в носу. — Я не знал, что я человек, — сказал он. — Я думал, что я функция. Машина по производству денег. А ты показала мне, что я могу чувствовать. Что я могу любить. Что я могу быть счастливым. Он шагнул ещё ближе. — Ты спасла меня. В переговорной — когда я поправил твои волосы и ты не отшатнулась. В Сеуле — когда не сдалась, когда ушла, чтобы спасти меня от самого себя. В Пусане — когда открыла дверь и впустила меня обратно. В Нью-Йорке — когда прилетела за мной в дом отца и вытащила из ада. — Ты бы сделал то же для меня, — прошептала ты. — Сделал бы, — он кивнул. — И сделаю. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Он опустился на одно колено. Снег хрустнул под его коленом, и ты увидела коробочку — бархатную, тёмно-синюю, которую он сжимал в руке. — Соён, — сказал он, и его голос был чистым, как этот морозный воздух. — Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, сколько нам осталось. Но я знаю, что хочу провести каждый день, каждый час, каждую минуту с тобой. Он открыл коробочку. Кольцо было тонким, серебряным, с маленьким камнем цвета утреннего неба. Аквамарин. Как море в Пусане в тот день, когда он нашёл её на кухне среди разбитого кимчи. — Ты — моё море, — сказал он. — Моё спокойствие. Мой дом. Ты — всё, что я хочу. Всё, что мне нужно. Всё, что я люблю. Слёзы текли по твоим щекам, и ты не вытирала их. — Выходи за меня, — сказал он. — Не потому, что так надо. Не потому, что так правильно. А потому, что я не представляю своей жизни без тебя. — Чонгук, — прошептала ты. — Не отвечай сразу, — он улыбнулся, и в его глазах блестели слёзы. — Подумай. Я подожду. Я умею ждать. Ты рассмеялась сквозь слёзы. — Ты не умеешь ждать, — сказала ты. — Ты всегда хотел всё сразу. — Ты права, — он кивнул. — Не умею. Поэтому, пожалуйста, скажи «да». Сейчас. Или я умру от нетерпения. Ты опустилась перед ним на колени — прямо в снег, не чувствуя холода. Взяла его лицо в ладони. — Да, — сказала ты. — Да, Чонгук. Я выйду за тебя. Я выйду за тебя тысячу раз. В этой жизни, в следующей, в каждой. Он заплакал. Ты никогда не видела его таким — открытым, беззащитным, счастливым. Слёзы текли по его щекам, смешивались со снегом, падали на белую рубашку. — Я люблю тебя, — сказал он, надевая кольцо на твой палец. — Я люблю тебя так, что не могу дышать. — А я люблю тебя так, что не могу жить без тебя, — ответила ты. Он поцеловал её — долго, сладко, как в первый раз, как в последний, как в единственный. Снег падал на них, укутывая в белое одеяло. Где-то вдалеке гудел Нью-Йорк, просыпаясь к новой жизни. А они стояли на коленях посреди крыши, обнявшись, и время замерло. — Вставай, — сказала она, когда он наконец оторвался от её губ. — Ты замёрзнешь. — Не замёрзну, — он покачал головой. — Ты согреваешь. — Сентиментальный, — она улыбнулась. — Это ты сделала меня таким, — он встал, помог подняться ей, отряхнул снег с её волос. — Раньше я был камнем. — А теперь? — Теперь я просто счастливый камень, — он поцеловал её в лоб. — Пойдём вниз. Я приготовил завтрак. — Ты приготовил завтрак? — она удивилась. — Ты не умеешь готовить. — Научился, — он взял её за руку, повёл к двери. — Смотрел видео на YouTube. Яичница, бекон, тосты. И кофе. — Ты умеешь варить кофе? — Нет, — признался он. — Кофе сварила ты. Вчера. Я просто разогрел. — Честный, — она засмеялась. — Я всегда честен с тобой, — он остановился у двери, посмотрел на неё. — Кроме одного. — Чего? — Я купил тебе кольцо месяц назад. И каждый вечер доставал из ящика, надевал на твой палец, пока ты спала. Чтобы привыкнуть. Чтобы знать, что оно твоё. — Ты надевал кольцо на мой палец, пока я спала? — она не поверила. — Каждую ночь, — он кивнул. — И снимал, когда ты просыпалась. — Я не чувствовала. — Ты спала глубоко, — он улыбнулся. — Ты всегда спишь глубоко, когда я рядом. — Потому что с тобой безопасно, — она обняла его. — С тобой всегда безопасно. — И всегда будет, — пообещал он. — Пока я жив. Они спустились вниз, и завтрак ждал их на кухне — яичница, бекон, тосты, остывший кофе, разогретый в микроволновке. И две чашки — их разноцветные, с трещинками, handmade с бруклинской ярмарки. — Идеально, — сказала она, садясь за стол. — Нет, — он покачал головой. — Но мы работаем над этим. — Как над всем в нашей жизни, — она взяла его за руку. — Вместе. — Вместе, — повторил он. Они позавтракали, и никто не спешил. Никто не говорил лишних слов. Только смотрели друг на друга, улыбались и чувствовали, как счастье наполняет комнату. Через час они позвонили её матери в Пусан. — Мам, — сказала Соён, сжимая трубку. — Мы с Чонгуком… мы обручились. Мать молчала несколько секунд. Потом заплакала. — Наконец-то, — сказала она. — Я уж думала, вы никогда не решитесь. — Мы решились, — Чонгук взял трубку. — Я сделал ей предложение сегодня утром. На крыше. — На крыше? — мать рассмеялась. — Зачем на крыше? — Там красиво, — сказал он. — И снег шёл. — Ты хороший, — сказала мать. — Я всегда знала, что ты хороший. Береги её. — Буду беречь, — пообещал он. — Всю жизнь. — Приезжайте в Пусан. Отпразднуем. — Приедем, — ответил Чонгук. — Обязательно. Он передал трубку Соён. — Мам, — сказала она. — Ты рада? — Очень, — мать всхлипнула. — Я так за вас рада. Вы заслужили. — Спасибо, мама. — Люблю вас. — И мы тебя любим. Она положила трубку и посмотрела на Чонгука. — Теперь твоя очередь, — сказала она. — Моя очередь? — он не понял. — Позвонить кому-то из семьи. Он помолчал. — У меня нет семьи, — сказал он. — Только ты. — И Джиён, — напомнила она. — Джиён — не семья, — он покачал головой. — Джиён — друг. Бывший друг. — А сейчас? — Сейчас — просто человек, который извинился, — он взял её за руку. — Этого достаточно. — А миссис Грант? — спросила она. — Миссис Грант — наша инвестор, — он улыбнулся. — И наш друг. Но не семья. — А кто тогда семья? — спросила она. — Мы, — он прижал её к себе. — Мы — семья. Ты и я. Пока не появится кто-то ещё. — Кто-то ещё? — она подняла голову. — Дети, — он посмотрел ей в глаза. — Когда-нибудь. — Когда-нибудь, — повторила она. Он поцеловал её, и они стояли так, обнявшись, посреди кухни, среди грязных тарелок и остывшего кофе, и чувствовали, как будущее открывается перед ними. Они решили не устраивать пышную свадьбу. — Никаких гостей, — сказала Соён. — Только мы. И мама. И Том, если прилетит. И миссис Грант. — И Джиён? — спросил Чонгук. — И Джиён, — она кивнула. — Она тоже часть нашей истории. Плохая, но часть. — Ты уверена? — Уверена, — она сжала его руку. — Мы все ошибаемся. Мы все заслуживаем второй шанс. — Ты мудрая, — сказал он. — Я любящая, — ответила она. — Это одно и то же. Они выбрали место — небольшой сад в Бруклине, где цвели яблони весной. Но сейчас была зима, и деревья стояли голые, покрытые инеем, как хрустальные. — Красиво, — сказала Соён, когда они приехали посмотреть. — Холодно, — заметил Чонгук. — Но красиво. — Холодно и красиво, — согласился он. — Как мы. — Как мы? — она улыбнулась. — Мы тоже были холодными и красивыми, — он обнял её. — А теперь стали тёплыми и счастливыми. — Тёплыми и счастливыми, — повторила она. — Я люблю это. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я тебя больше, — ответила она. — Спорить не буду, — он поцеловал её в лоб. — Ты всегда споришь лучше. — Потому что я всегда права, — она подмигнула. Они стояли в саду, среди голых деревьев и хрустального инея, и чувствовали, как весна приближается. Свадьбу назначили на март. До неё оставалось три месяца. Три месяца, чтобы выбрать платье, позвать гостей, заказать цветы, испечь торт. Три месяца, чтобы привыкнуть к кольцу на пальце, к новому статусу, к тому, что ты — невеста. — Я никогда не думала, что буду невестой, — сказала ты Чонгуку однажды вечером, когда вы сидели у камина. — Почему? — Потому что я не верила в любовь, — ты покачала головой. — Думала, что это для других. Для красивых, богатых, удачливых. — А ты? — А я была просто девушкой из Пусана, которая хотела работать, — ты посмотрела на него. — А потом пришёл ты. — И что изменилось? — Всё, — ты взяла его за руку. — Ты показал мне, что я могу быть красивой. Что я могу быть любимой. Что я могу быть счастливой. — Ты всегда была красивой, — он погладил её по щеке. — Ты просто не знала. — А ты знал? — Я знал с первой секунды, — сказал он. — Когда ты вошла в переговорную и посмотрела на меня. Я подумал: «Вот она. Та, кого я ждал всю жизнь». — Ты не ждал меня всю жизнь. Ты ждал деньги, власть, успех. — Я думал, что жду, — он покачал головой. — А потом понял, что жду тебя. Просто не знал, как ты выглядишь. — А теперь знаешь? — Теперь знаю, — он поцеловал её в губы. — И не забуду никогда. Они сидели у камина, и огонь трещал, и снег падал за окном, и время замерло. Я невеста, — подумала ты. — Я невеста Чонгука. Ты сжала его руку и улыбнулась.