Часть 19. Клятва (Чонгук)

Нью-Йорк. Особняк миссис Грант. Зима. Я не спал. Не потому, что не мог — потому, что не хотел. Рядом, свернувшись калачиком, спала Соён, её дыхание было ровным, тёплым, успокаивающим. Снег за окном падал крупными хлопьями, укутывая сад в белое одеяло. Старый дом скрипел, вздыхал, привыкал к новым хозяевам. А я лежал на спине, смотрел в потолок и думал. Как мы сюда попали? Не в этот дом — в эту жизнь. Два года назад я был директором корпорации, носил костюмы за десять тысяч долларов, подписывал контракты, встречался с инвесторами. У меня были деньги, власть, имя. И пустота внутри. А теперь я лежал в кровати, которая не моя, в доме, который не мой, рядом с женщиной, которая стала моим всем. Я спал в чужой футболке (её чёрной толстовке, которую она носила чаще, чем я), я слушал, как ветер гуляет в трубах, и чувствовал — покой. Странный, непривычный, почти пугающий покой. — Ты не спишь, — прошептала Соён, не открывая глаз. — Откуда ты знаешь? — Ты дышишь по-другому, когда не спишь. Чаще. Как будто думаешь о чём-то. — Я всегда думаю о тебе. — Врёшь, — она открыла глаза, посмотрела на меня. — О чём ты думаешь? — О нас, — я провёл пальцами по её волосам. — О том, как мы сюда попали. — В этот дом? — В эту жизнь. Она приподнялась на локте, посмотрела на меня. — Ты жалеешь? — Нет, — я покачал головой. — Никогда. Просто… удивляюсь. Как из всего этого дерьма мы вышли живыми. — Мы вышли, потому что мы сильные, — она погладила меня по груди. — Ты — сильный. Я — сильная. Вместе — непобедимые. — Ты веришь в это? — Верю, — она улыбнулась. — Потому что мы уже победили. Я притянул её к себе, поцеловал в макушку. — Спи, — сказал я. — Завтра трудный день. — Какой? — Мы принимаем нового клиента. Из Лос-Анджелеса. Очень требовательного. — Они все требовательные, — она зевнула. — Но мы справляемся. — Справляемся, — повторил я. Она снова закрыла глаза, и через минуту её дыхание выровнялось. А я всё не спал. Я думал о прошлом. О том, как отец смотрел на меня пустыми глазами и говорил: «Любовь — это слабость». Как мать играла на пианино грустные мелодии, пока он кричал на неё. Как я стоял у её гроба и не мог заплакать, потому что он стоял рядом и смотрел. «Не позорь семью». Я не позорил. Я просто исчез. Уехал в Америку, спрятался в студии, забылся в музыке. Думал, что свобода — это когда никто не указывает, что делать. Но свобода оказалась другим. Свобода — это когда есть к кому вернуться. Когда есть кто-то, кто ждёт. Кто не судит. Кто просто любит. Соён. Я посмотрел на неё — на её лицо, расслабленное сном, на её губы, чуть приоткрытые, на её ресницы, отбрасывающие тени на скулы. Она была красивой. Не той красотой, которая бросается в глаза, а той, которая остаётся, когда смотришь долго, когда знаешь каждую морщинку, каждую родинку, каждую прядь волос. Я люблю тебя, — подумал я. — Я люблю тебя так, что это пугает. Я люблю тебя так, что готов убить за тебя. И умереть за тебя. И жить за тебя. Я осторожно, чтобы не разбудить, взял её руку, лежащую поверх одеяла. Кольца на пальце пока не было — я ещё не сделал предложение. Но оно лежало в ящике моего стола, в маленькой бархатной коробочке, и ждало своего часа. Я выбрал его месяц назад. Обошёл пол-Нью-Йорка, смотрел на бриллианты, платину, золото — и ничего не нравилось. Слишком пафосно. Слишком дорого. Слишком не она. А потом я зашёл в маленькую лавку в Бруклине, где старый ювелир делал украшения вручную. В витрине лежало кольцо — тонкое, серебряное, с маленьким камнем цвета утреннего неба. — Аквамарин, — сказал старик. — Камень моря. Подходит для тех, кто скучает по дому. Я вспомнил Пусан. Её маленькую квартиру, базилик на подоконнике, запах моря. — Беру, — сказал я. Теперь кольцо лежало в ящике, и я ждал подходящего момента. Когда? — думал я. — Когда сделать предложение? На крыше, как мы мечтали? В этом доме, у камина? В студии, среди нот и микрофонов? Я не знал. Но знал, что скоро. Очень скоро. Я наконец закрыл глаза и провалился в сон — без снов, без кошмаров, только темнота и её дыхание рядом. Утро началось с того, что я проснулся от запаха кофе. Соён уже не было рядом — я слышал её шаги на кухне, звон посуды, тихое пение. Она напевала ту самую мелодию, которую я сочинил для неё в Пусане. Я лежал, слушал и улыбался. Я счастлив, — подумал я. — Я никогда не думал, что буду счастлив. Я встал, натянул домашние штаны и пошёл на кухню. Она стояла у плиты, в моей чёрной толстовке, и жарила яичницу. Волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Она выглядела так, будто только что проснулась — сонная, растрёпанная, красивая. — Доброе утро, — сказал я, подходя сзади и обнимая её за талию. — Доброе, — она откинула голову на моё плечо. — Выспался? — Нормально. А ты? — Я смотрела на тебя, — она улыбнулась. — Любовалась. — Ты всегда говоришь «любовалась». — Потому что это правда, — она повернулась в моих объятиях, обвила руками мою шею. — Ты красиво спишь. — Когда я сплю, моё лицо расслаблено и похоже на идиотское. — На красивое идиотское, — она поцеловала меня в губы. — Иди мой руки. Завтрак готов. Я не пошёл. Я стоял, обнимал её, и не мог заставить себя отпустить. — Чонгук, — сказала она. — Ммм? — Тебе нужно поесть. — Не хочу. — Ты вчера тоже не хотел. И позавчера. — Я хочу тебя, — сказал я. — Еда подождёт. Она рассмеялась — тем смехом, от которого у меня внутри всё переворачивалось. — Ты невыносим, — сказала она. — Ты это уже говорила, — я поцеловал её в лоб и наконец отпустил. — Ладно. Я иду мыть руки. Но после завтрака — ты моя. — Договорились, — она подмигнула. Я пошёл в ванную, улыбаясь как дурак. За завтраком мы говорили о студии. Новый клиент из Лос-Анджелеса оказался певицей — молодой, талантливой, с амбициями и проблемами с алкоголем. Она прилетела в Нью-Йорк, чтобы записать альбом, и выбрала нашу студию, потому что слышала про работу с Лукасом. — Она сложная, — сказала Соён. — Я читала её интервью. Она говорит, что не доверяет мужчинам-продюсерам. — Я не мужчина-продюсер, — сказал я. — Я просто продюсер. — Она не видит разницы. — Увидит, — я пожал плечами. — Когда услышит, как я работаю. — Ты уверен? — Уверен, — я взял её за руку. — Я научился работать с капризными клиентами. Спасибо Лукасу. — Лукас был капризным, но он не пил, — напомнила она. — А эта пьёт? — Говорят, да. Много. — Тогда у нас есть преимущество, — я усмехнулся. — Я тоже пил. Я знаю, как говорить с теми, кто пьёт. — Ты не пил. — Пил, — я покачал головой. — После разрыва с Хёрин. В Бостоне. Я напивался до чёртиков, чтобы забыть. — И забыл? — Нет, — я посмотрел на неё. — Только время потерял. — Теперь ты не пьёшь. — Теперь мне не нужно забывать, — я сжал её руку. — Теперь я хочу помнить. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Она улыбнулась, и я почувствовал, как внутри разливается тепло. Певицу звали Рокси. Она пришла в студию в полдень, в кожаной куртке, с бутылкой виски в сумке и с взглядом человека, который видел слишком много. — Ты Чонгук? — спросила она, окидывая меня взглядом. — Да, — я протянул руку. — А ты Рокси. — Не называй меня Рокси, — она не пожала руку. — Рокси — это сценическое имя. Меня зовут Анна. — Анна, — повторил я. — Хорошо. Что будем записывать? — Не знаю, — она села на стул, закинула ногу на ногу. — Я просто хочу, чтобы кто-то сказал мне, что я не потеряна. — Я не могу этого сказать, — ответил я. — Я тебя не знаю. — А хочешь узнать? — Хочу, — я сел напротив. — Расскажи. Она смотрела на меня долго, изучающе. — Ты странный, — сказала она. — Обычно продюсеры сразу включают запись, чтобы я спела. — Я не обычный, — я пожал плечами. — Я сначала слушаю, потом записываю. — А что ты слушаешь? — Тебя, — я посмотрел ей в глаза. — Не голос. Историю. Она замолчала. Потом достала из сумки бутылку, поставила на стол. — Я пью, — сказала она. — Это проблема? — Это не моя проблема, — ответил я. — Это твоя. — Ты не будешь меня отговаривать? — Не буду. Я не твой папа, не твой психолог, не твой духовник. Я твой продюсер. Я делаю музыку. Всё остальное — твоё. Она смотрела на меня долго, очень долго. — Ты мне нравишься, — сказала она наконец. — Давай работать. — Давай, — я кивнул. Мы пожали руки, и новый этап начался. Работа с Анной оказалась сложной, но не так, как с Лукасом. Она не капризничала — она страдала. Я видел это по её глазам, по её рукам, которые дрожали, когда она не пила, по её голосу, который срывался, когда она пела о любви. — Ты любила кого-то? — спросил я однажды, когда она остановилась на середине песни и уставилась в стену. — Любила, — ответила она. — Он умер. — Мне жаль. — Не надо жалеть, — она покачала головой. — Я сама виновата. Я пила, он вёл машину. Мы врезались. Он умер, я выжила. — Ты не виновата, — сказал я. — Откуда ты знаешь? — Потому что вина — это выбор, — я посмотрел на неё. — Ты выбираешь винить себя. Но ты могла бы выбрать другое. — Например? — Например, жить. Для него. Она молчала. Потом заплакала — тихо, беззвучно, закрыв лицо руками. Я не знал, что делать. Я не умел утешать чужих женщин. Я умел утешать только Соён. — Я позову Соён, — сказал я, вставая. — Нет, — она схватила меня за руку. — Не надо. Просто посиди со мной. Я сел. Мы сидели в тишине, и она плакала, а я смотрел в стену и думал о том, как хрупка жизнь. Вечером я рассказал Соён. — Она плакала, — сказал я. — Я не знал, что делать. — Ты сделал правильно, — она обняла меня. — Ты просто был рядом. Иногда этого достаточно. — Я не умею утешать. — Умеешь, — она покачала головой. — Ты утешал меня. В Пусане. В Нью-Йорке. Всегда. — Ты — другое, — я посмотрел на неё. — Ты — моя. А она — чужая. — Все люди — чужие, пока мы их не узнаем, — она погладила меня по щеке. — Ты узнал её. Ты увидел её боль. Это уже много. — А если я не справлюсь? Если она сломается? — Не сломается, — она поцеловала меня. — Ты не дашь. — Откуда ты знаешь? — Потому что я знаю тебя, — она улыбнулась. — Ты — целитель. Ты лечишь музыкой. Ты вылечил себя. Вылечишь и её. — Я не вылечил себя, — я покачал головой. — Я просто научился жить с болью. — Это и есть лечение, — она взяла меня за руку. — Не избавиться от боли, а научиться с ней жить. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри отпускает. — Ты мудрая, — сказал я. — Я любящая, — ответила она. — Это одно и то же. Через месяц Анна закончила альбом. Она пришла в студию в последний день трезвой — впервые за долгое время. Её руки не дрожали, глаза были ясными, голос — чистым. — Я хочу спеть песню, — сказала она. — Не для альбома. Для себя. — Какую? — спросил я. — Ту, что ты написал для своей женщины, — она посмотрела на меня. — Ту, про Пусан. Я замер. — Откуда ты знаешь про эту песню? — Соён дала мне послушать, — она улыбнулась. — Сказала, что она помогает, когда больно. — И помогла? — Да, — она кивнула. — Помогла. Я включил запись. Она запела. Голос был нежным, хрупким, похожим на стекло. Она пела о любви, о потере, о надежде. Она пела мою песню, и я слышал её по-новому — не как свою историю, а как историю всех, кто когда-либо терял и находил. Когда она закончила, в студии повисла тишина. — Спасибо, — сказала она. — За всё. — Не за что, — ответил я. Она обняла меня — первый раз за всё время. И ушла. Альбом Анны стал хитом. Его номинировали на «Грэмми» в двух категориях. Она позвонила мне из Лос-Анджелеса и сказала: — Если бы не ты, я бы не выжила. — Ты бы выжила, — ответил я. — Ты сильная. — Я научилась быть сильной, — сказала она. — Спасибо. — Не за что, — повторил я. Я положил трубку и посмотрел на Соён, которая стояла в дверях аппаратной. — Ты слышала? — спросил я. — Слышала, — она подошла, обняла. — Ты молодец. — Мы молодцы, — я поцеловал её в макушку. — Команда. — Команда, — повторила она. В тот вечер я сидел на крыше нашего нового дома и смотрел на снег. Он падал медленно, крупными хлопьями, укутывая сад в белое одеяло. Нью-Йорк внизу горел огнями, и я думал о том, как далеко мы ушли. От переговорной в Сеуле, где я впервые увидел её. От Пусана, где она пряталась от меня. От дома отца, где она спасла меня. Мы прошли через ад. И вышли живыми. Я достал из кармана коробочку с кольцом. Открыл. Аквамарин блестел в свете луны, напоминая о море, о Пусане, о доме. Завтра, — подумал я. — Завтра я сделаю ей предложение. — Чонгук? — раздался её голос за спиной. — Ты замёрзнешь. — Я не замёрзну, — я убрал коробочку в карман, повернулся. — Иди сюда. Она подошла, села рядом, накрылась пледом. — Что ты делал? — Смотрел на снег. — И думал? — И думал, — я обнял её. — О нас. — О нас? — она подняла голову, посмотрела на меня. — О нас, — я поцеловал её в лоб. — О том, как я тебя люблю. — Я тебя тоже люблю, — она улыбнулась. Мы сидели на крыше, обнявшись, под снегом и звёздами, и время замерло. Завтра, — думал я. — Завтра я скажу ей главные слова. Я не знал, что она уже догадалась. Что она видела коробочку в ящике, когда искала зарядку. Что она плакала в ванной, когда я не видел. Я не знал, что завтра будет самый счастливый день в моей жизни. Я просто сидел, сжимая в кармане кольцо, и ждал рассвета.