Прошло полгода

Когда старик вышел на улицу, сильный ветер, пронизывающий и холодный, бился о стены, грохотал черепицей, сбрасывал с крыш сосульки, швырял в лицо неожиданные снежные вихри. К ночи надо было ждать настоящей метели и глубоких сугробов – поутру. Кутаясь в свой подбитый волчьим мехом плащ, старик дошел до площади перед ратушей. И сразу увидел на ступенях лестницы, ведущей к главному входу в ратушу, женщину, ради разговора с которой проделал долгий путь с севера. Старуха («в конце концов, — сказал себе старик, — она старше меня») действительно сидела на каменных ступенях лестницы безо всякой подстилки, облаченная в лохмотья и плащ, который ветер трепал, как хотел. Вместе с ее длинными седыми волосами. Все, как ему рассказывали. Только сейчас она была не одна, рядом с нею на ступеньках стояло несколько женщин помоложе. Две из них, среднего возраста, одетые прилично, но без пышности, словно богатые горожанки, о чем-то беседовали со старухой. Одна, в светлом плаще и капюшоне, отороченном белым мехом, оживленно жестикулировала, то вскидывая руки в теплых перчатках, то протягивая их к старухе, словно о чем-то ее просила. Старик подумал, что, если бы не завывание ветра, он расслышал бы ее голос – наверняка высокий и срывающийся от раздражения. Нет, это никак не была солидная горожанка, пришедшая со всевозможной почтительностью испросить совета у главы ордена Серены. Еще немного – и женщина в светлом упрет руки в бока и начнет кричать на свою собеседницу. Ее спутница стояла на полшага дальше и на ступеньку ниже. Она была одета в синий плащ, и, когда порыв ветра сбросил с ее головы капюшон, старик узнал ее: это была госпожа дочь Индигена. Стало быть, это дочери пришли побеседовать с матерью, а юные женщины за спиной у дочерей, пытавшиеся прятать от ветра свои румяные щечки-яблочки, были молоденькие сестры или послушницы. Индигена почти не принимала участия в разговоре, а стояла с видом терпеливым и покорным судьбе, словно не верила в успех. Только дергала за полу плаща свою спутницу, когда та начинала неистово размахивать руками, точь-в-точь как торговка, ругающаяся с товаркой по рыбному ряду. Старуха в долгу не оставалась. Поскольку она сидела, а не стояла, ее голова была ниже головы собеседницы, но совершенно не возникало впечатления, будто Серениссима смотрит на собеседницу снизу вверх, скорее наоборот. Она тоже с жаром жестикулировала – но голыми руками, и старик с содроганием заметил, что сквозь прорехи в ее лохмотьях виден то острый локоть, то худое плечо. Когда ветер закружил вокруг ее головы длинные седые волосы, словно метельный вихрь, старуха с досадой собрала свою гриву, скрутила в жгут, повелительно протянула руку к Индигене, и та, сбросив капюшон, торопливо вытащила из собственных темных волос шпильку и подала старухе. «Что ж, ума она точно не лишилась», — усмехнулся старик себе под нос. Спутница Индигены в отчаянии воздела руки к метельным небесам, словно призывая их образумить упрямицу, а потом решительно развязала завязку своего плаща, скинула его с плеч и с плащом в руках двинулась на старуху, словно охотник, который хочет поймать зайца мешком: с явным намерением укутать седовласую женщину в теплую одежду. Но не на ту напала. Старуха резко вскинула руку, и женщина с плащом застыла в шаге от нее. Если бы старик был помоложе и поглупее, он бы непременно решил, что старуха пустила в ход магию. На самом деле, острый и длинный, узорчатой стали, язык. Теперь старуха о чем-то вещала, размахивая руками, едва ли не подпрыгивая на своей каменной ступеньке Она даже раскраснелась, как будто сидела у камелька. С каждым ее словом женщина со светлым плащом в руках поникала все сильнее, словно растение, которое губит дыхание засухи. Под конец она с унылым видом накинула плащ обратно себе на плечи, и все женщины, после почтительного поклона, удалились с площади, оставив старуху наслаждаться победой. Она и впрямь наслаждалась. С удовольствием посмотрев вслед своим дочерям, она обернулась, сделала повелительный жест, и откуда-то из-под лестницы появилась девочка-подросток, одетая и укутанная в такое количество теплой одежды, что походила на небольшой стог сена. Она почтительно подала старухе глиняную чашку, над которой поднимался пар. Отхлебнув чая, старуха обвела площадь взором – и заметила старика. И помахала ему: дескать, чего встал, иди сюда!

***

— Зачем ты позоришь себя и свой орден? Перестань юродствовать, премудрая. — Чего бы тебе заботиться о моем ордене? Наоборот, радоваться должен, как соперник. И вообще, я для своего ордена деньги собираю, — и Серениссима показала великому магистру тарелочку с мелочью. Тот сухо хмыкнул. — Мне нужна победа в честном бою. Победа по причине твоего маразма меня не привлекает. Это было единственное известное ему больное место Серениссимы. Которое та, конечно, изо всех сил скрывала. — До маразма мне дальше, чем тебе до успешной работы в мужском борделе. Садись, — и она похлопала рукой по камню рядом с собой. Великий магистр колеблется. — Что, простатит замучил? Садись на мое место, нагретое. Серениссима отодвинулась в сторону, магистр опустился на камень и обнаружил, что тот теплый – как будто на нем разводили костер. Магистр внимательно посмотрел на свою соседку и понял, что не так уж она и замерзла - для женщины в тонкой одежде и дырявом плаще, сидящей на ледяном камне. Серениссима тем временем снова позвала девочку-стожок и велела той принести еще чашку, так что скоро они вдвоем прихлебывали горячий чай под красиво падающим снегом. На Серениссиме снежинки быстро таяли, превращаясь в водяные капли, которые быстро испрарялись. — Интересное у тебя покаяние. Не без удобств, - заметил великий магистр. — Ну, я же не могу чересчур унижать свой орден, верно? На самом деле, это способ спокойно сидеть и думать, не отвлекаясь на всякую текучку. Мои доченьки чувствуют себя очень глупо, когда приходят на городскую паперть получать указания от нищенки. Потому не ходят. Обычно. Надеюсь, моя старшая держит тебя в тонусе, в твоем возрасте вредно снижать нагрузку. Как дела в Кастель-Альто? — Нормально. Та Сторона притихла, в крепости порядок. Можно делать вид, будто сопряжение сработало: туда собираются люди со всего севера. Говорят, наслушались песен менестрелей об Анселлине Гранате и прекрасной Соль. — Видишь, какие я хорошие советы даю, насчет менестрелей. Дай в благодарность медяк, — и Серениссима сунула магистру под нос мисочку для милостыни. Тот срезал с пояса кошелек и положил в мисочку. — Я же сам этим менестрелям заплатил, чтобы они пели песни. Так что на самом деле никаких чудес. — Если бы песни не было о ком слагать, никакие деньги бы не помогли менестрелям их сложить, а людям – слушать и принимать близко к сердцу. Бедные детки и без сопряжения стали бы легендой.