Кастель-Альто

Хорошо иметь свою крепость, из которой начальство не может просто так перевести тебя в другое место: чтобы лишить командора-энфаунта его крепости, требовалось не только единодушное решение капитула ордена Креста, но и хоть какое-то согласие Совета Пограничья. И крепость Анселлину полюбилась с первого взгляда: так удачно было выбрано место для ее постройки – на скалистом утесе над редким сосновым бором, так умело она была спланирована, так высоки и крепки были ее стены и башни. Если человек не может любить собственную жену, то такая крепость – не самая плохая замена. И жизнь в Кастель-Альто была устроена не по-королевски, чего опасался Анселлин: все было просто, без вострубления труб перед каждой переменой блюд и прочего в том же роде. Анселлин ходил в обычной одежде – кожаной куртке, фасоном напоминающей подкольчужную, только выделкой получше, единственный знак его положения – стальной венец. Но то была вещь строгого и сурового вида, она внушала окружающим похвальное желание говорить коротко и по делу, а обладателю напоминала об ответственности тяжестью и холодком. Ели все в общей трапезной: благородные в верхней половине, на возвышении, прочие за несколькими длинными столами. Соль и Анселлина сначала усадили вдвоем за один стол, но потом они нечувствительно расползлись вправо и влево от огромного камина за спиной, и теперь у каждого был свой собственный стол. Вокруг Соль, словно мухи (по мнению Анселлина), вились молодые неженатые рыцари, но, насколько он мог судить, Соль никому не отдавала предпочтения и ни с кем не делила ложе. В праздник зимнего солнцестояния Анселлин увидел, как три рыцарей, окружив Соль в дверном проеме, над которым висел венок из омелы, вымогали у нее праздничный поцелуй. Ничего неподобающего не происходило, но у Анселлина вдруг возникло острое ощущение, что Соль чувствует себя в ловушке, и он рыкнул «Руки прочь от моей жены!» — как бы в шутку, но с ноткой угрозы. Молодые люди тут же с виноватым видом выпустили Соль. Но что в крепость слетались молодые рыцари, это было хорошо. И дело было не только в Соль Прекрасной или в ореоле любви, окружавшем сопряженную пару (ореол бы потускнел, да менестрели непрерывно наводили на него новую позолоту). Вместе с Соль в крепость приехали двое сестер Серены со своими послушницами и прислугой, и Кастель-Альто была единственной крепостью, где было столько юных прекрасных женщин: хотя Кастель-Альто считалась крепостью первой линии, куда женщины не допускались, здесь и раньше жили семьи солдат, потому что до ближайшего укрепленного города было далеко. На праздники приезжали сестры-подруги и знакомые, добирались рыцари из ближайших прецепторий и замков. Рыцари и дочери Серены флиртовали напропалую, сервиенсы ухаживали за послушницами, солдаты тискались со служанками, и в первые же полгода было сыграно несколько свадеб (что характерно, ни одна – по залету). Управление настоящей большой крепостью оказалось делом хлопотным, но разумению Анселлина вполне доступным. Хотя ему больше пригодился помещичий, хозяйственный опыт отца: покупка, завоз, хранение продовольствия и фуража, рубка дерева на дрова и починку построек, охота. У Кастель-Альто имелись донумы – земельные участки в мирных королевствах, где выращивалось продовольствие для крепости или с которых поступали налоги от арендаторов. Этим тоже надо было заниматься. В общем, самым трудным для новоиспеченного командора оказалась выплата денежного довольствия. Памятуя о тех временах, когда сам жил на одно жалование, Анселлин боялся доверить такое ответственное дело хоть кому-то еще и каждый раз все считал сам. Но считать на абаке Анселлин не умел, только на бумаге, и расчеты его сходились не всегда, поэтому приходилось все пересчитывать столько раз, сколько необходимо, чтобы сошлись два последних результата. Это был единственный вид деятельности, от которого на него нападала головная боль. Анселлин полагал, что, если бы не его послушание в ордене Серены, он бы вообще был не в состоянии справляться с таким количеством мозгокрутильной работы. Занимал расчет жалования около недели в месяц. Однажды на третий день этой пытки Анселлин с тоской притащился в казнохранилище – и обнаружил все мешочки с жалованием уже аккуратно разложенными по ротным ящичкам, и к каждому мешочку приклеена бумажка, на которой четким почерком Соль было выведено имя получателя. Анселлин даже не стал проверять. Спустившись к обеду, он с чувством поблагодарил Соль. Та, глядя мимо мужа, тихо ответила «пожалуйста». С тех пор жалование считала и выплачивала командоресса, а через пару месяцев с обозом прибыл присланный орденом Серены брат счетных дел. Услышав о его появлении, Анселлин почему-то решил, что это прежний любовник Соль, но, выскочив, как ошпаренный, во двор крепости, он увидел безобидного мальчика лет семнадцати. Юный брат Серены, однако, оказался знатоком своего дела: он продемонстрировал Анселлину хитрую новомодную абаку, скатерть, раскрашенную в черные и белые квадраты, весы для монет. С помощью всего этого хозяйства он управлялся с расчетом жалования буквально за пару часов. Анселлин не успевал его проверять и свалил на него все остальные хозяйственные расчеты. В первый же месяц юный счетовод окупил собственное жалование, поймав на воровстве интенданта и найдя дешевого поставщика овса. В свободное время брат Серены проверял золотые монеты с помощью портативного пробирного набора, — и однажды с гордостью продемонстрировал командору целых два поддельных золотых. Соль всегда присутствовала на утреннем совете крепости, сидя за круглым столом напротив мужа. Обычно она молчала, внимательно слушала, очень редко что-то говорила. Она взяла на себя управление госпиталем и домоводство донжона, где жили сами энфаунты, рыцари, сестры Серены и гости Кастель-Альто. Что ж, полы в донжоне были укрыты чистой соломой или коврами, постели застелены белоснежным бельем и благоухали вербеной, а вода в рукомойнике к утру ледком не покрывалась, потому что топили на совесть. В госпитале царила такая чистота, что, появляясь там не чаще раза в месяц, Анселлин шел на цыпочках и разговаривал шепотом, а больные лежали в накрахмаленном белье, как в коконах, боясь пошевелиться. Счета госпиталя были будь здоров, но судя по количеству закупаемой для госпиталя граммарии Соль по-прежнему плакала ночами, и Анселлин платил молча и не скупясь. Та Сторона притихла, чему Анселлин был безмерно рад: теперь мысль о сражении с ороками приводила его в ужас – когда он думал о том, что случится с Соль, если его ранят. В рейды за реку он посылал других, а сам был пару раз в настолько безопасных вылазках, что в третий раз даже взял с собой, по ее просьбе, Соль: ей захотелось взглянуть на Ту Сторону. Ороков они не нашли, даже следов не видели, но поохотились славно, и Анселлин присмотрел на будущее пару мест для передовых фортов. В последний день они так долго гнали роскошного оленя-девятилетка, что на обратном пути переправились через Балью уже ближе к вечеру и на ночлег им пришлось остановиться, не доезжая до Кастель-Альто. Соль и Анселлину обычно ставили для ночлега отдельные шатры, но в этот день все так устали, что Соль велела ставить один. Анселлин нарочно задержался у костра. Когда он забрался в низенький кожаный шатер, Соль уже спала, завернувшись поверх своей меховой куртки в меховое одеяло. Анселлин лег рядом так, чтобы не задеть ее, но чтобы смотреть на ее лицо в отблесках костра. Он почитал себя счастливчиком: Соль провела рядом с ним четыре дня напролет, не отгороженная «мотыльковой круговертью» — так Анселлин называл про себя ее женщин, прислужниц и сестер Серены, которые в Кастель-Альто окружали Соль, словно хоровод мотыльков в летнюю ночь — фонарь. Очень ловко маскируя отчуждение супругов, с одной стороны, но с другой – не позволяя Анселлину приблизиться к Соль хотя бы ради того, чтобы просто молча посидеть рядом с ней у огня: даже если Анселлин подходил к Соль по совершенно законному делу, например, чтобы известить супругу о приезде гостей, рядом немедленно начинала виться Таманна, под любым предлогом переводя внимание Соль на что угодно еще, хоть на новый рецепт лимонного пирога. Хотя Соль терпеть не могла готовить. А теперь Соль, можно сказать, лежала в его объятьях. На самом деле, конечно, нет: Анселлин просто вытянул руку за ее голову, так, что его рукав касался горностаевой опушки ее капюшона. Последний раз Соль спала рядом с ним… когда, за три недели перед свадьбой? Потом у нее начались лунные дни, и они решили, что до свадьбы будут воздерживаться и спать отдельно – чтобы увенчать первую брачную ночь зачатием первенца. Соль сказала, что по времени все должно получиться. Если бы все получилось, она бы сейчас дохаживала последние недели беременности. У Анселлина защекотало в носу, и он сделал глубокий вдох. Но в холодном дымном воздухе витал нежный, теплый аромат волос Соль: согретая солнцем смола, хвоя, цветущий терновник. И Анселлин решительно закрыл глаза: завтра рано вставать, надо выспаться. Да и собственный Анселлинов запас граммарии для сокрытия следов слез, не подобающих командору ордена Креста и энфаунту Кастель-Альто, остался дома. …В сером сумраке страны снов он увидел силуэт Соль за полупрозрачными завесами. Лишь подойдя ближе, Анселлин понял, что это развешенные на просушку рыбачьи сети. Соль брела мимо них, уронив плечи, опустив голову, как будто смертельно устала. Она была одета в свадебное павлинье платье – но выцветшее, истрепанное по подолу в паутину лохмотьев. Черные волосы безжизненно рассыпались по плечам, словно траурная вуаль. Время от времени она делала странный жест левой рукой, как будто подтягивала какую-то вещь, которая волочилась за ней по земле. Анселлин опустил взгляд – и у него сжалось сердце: хрупкое запястье Соль охватывал железный кандальный браслет. За браслетом тянулась цепь, на которой тяжело волочился железный шар размером с человеческую голову. Соль снова дернула за цепь, и Анселлин увидел, что это не просто шар, а железный плод граната. — Соль! – не выдержал Анселлин. – Соль, зачем ты это делаешь! Давай разведемся! Она повернула голову на голос, и он вздрогнул, увидев, что ее глаза закрывает повязка – грязная разлохмаченная тряпка. Невозможно было представить, чтобы наяву Соль, дотронулась до такой рвани хотя бы пальчиков. А позволить ей касаться сияющего белизной лица и волос, на которые Соль и пылинке сесть не позволяла… — Кто здесь? – спросила Соль. Ее голос звучал тихо и устало, так непохоже на нее. — Это я, Анселлин! Соль, не надо, не мучайся, сними мое кольцо! — Кто здесь? – повторила Соль, не дожидаясь ответа, отвернулась и пошла дальше, привычно подтягивая за собой железный гранат. — Соль! Соль! – Анселлин бросился к ней – и застыл как вкопанный: когда он смотрел на Соль сбоку, на лице у нее никакой повязки не было. Он забежал вперед и снова позвал ее: — Соль! Это я, Анселлин! Она подняла голову, и он снова увидел, что ее глаза закрывает повязка. Которая пропала, стоило Соль опустить взгляд. Анселлин сделал шаг в сторону, пропуская Соль. Соль, которая теперь не различала его в упор. А видела вместо него грязную тряпку. «Анселлин, как ты прекрасен», — прошептала она на заре, на исходе второй ночи, которую они провели в земле снов, в этой самой лодке, мимо которой сейчас понуро брела Соль, — только теперь эта лодка наполовину сгнила, наполовину была завалена водорослями. «Клянусь всеми святыми, Анселлин, подростком ты был просто создание света», — сказала она, когда они проснулись в то утро в форте Кастель-Валле. Было бы легче увидеть Соль в этой лодке с рыбаком, взявшим ее девственность. Это было бы больно, очень больно. Но тогда пострадала бы лишь мужская гордость Анселлина. А теперь он знал, что для Соль он не был не то, что мужчиной, не был даже человеком. Только ветошью, не достойной даже презрения. — Соль! Соль, я бы умер, чтобы освободить тебя! – закричал Анселлин, сквозь сжимающий горло ком. – Но я не могу, старая ведьма крепко связала нас черной магией! Если я умру, ты умрешь вслед за мной! Соль! Она брела прочь, ничего не слыша, рывком подтягивая за собой железный плод граната. «Я больше не хочу нарушать свои клятвы», — сказала Соль во второй вечер их супружества. «Нет срока браку моему, кроме пресекновения дыхания моего… И никому я не отдам тела моего, кроме супруга моего…», — сказала она, принося брачный обет Анселину и принимая его кольцо с гранатом. И теперь она волокла за собой этот бессрочный обет, бессмысленную, никому не нужную тяжесть. Анселлин догнал Соль, взял гранат за проушину, к которой крепилась цепь, и оторвал гранат от земли. Тот оказался куда тяжелее, чем Анселлин ожидал, но, стиснув зубы, он понес гранат вслед за женой. Соль явно приободрилась и теперь шла быстрее. Потерла спину над поясницей и как будто что-то вспомнила. Отдернула сеть, как занавес, и Анселлин, шагнув вслед за Соль, зажмурился, когда в лицо ему ударил яркий свет, такой неожиданный после темноты зимней ночи и серого полумрака земли сновидений. Открыв глаза, Анселлин увидел, что оказался посреди летнего дня: солнце пряталось за облачной дымкой и редкими облаками, но его незримое тепло окутало Анселлина с головы до ног, словно плащ. Они стояли у подножья высокого зеленого холма, и, оглядевшись, Соль решительно устремилась вверх по склону. Холм показался Анселлину очень странным: сначала он подумал, будто видит заросшие развалины большой крепости или города, но, поднявшись выше, они с Соль оказались в самом настоящем саду: лабиринте клумб, рощ, лужаек и огородов, разгороженных стенами, которые Анселлин и принял за развалины домов и крепостных сооружений. Но эти стены никак не были развалинами: они были так аккуратно и с таким старанием сложены из камня, изредка дикого, но чаще тесанного, что казалось, будто каменщик только что окончил свою работу и отошел ею полюбоваться. Одни стены были невысокими, по пояс или по колено. Они прихотливо изгибались и местами, казалось, еле сдерживали буйное разноцветье и разнотравье. Другие стены неприступно возносились над головой Анселлина и Соль, и над ними виднелись кроны высоких деревьев, усыпанные цветами и плодами. В стенах попадались проходы – иногда открытые, иногда забранные легкой калиткой, а иногда – глухими воротами. Сад был безупречно ухожен, как будто над ним трудилась сотня невидимых садовников, немедленно подбиравших каждый опавший лепесток и пожелтевший листик, подстригавших зеленые изгороди и фигурные кусты. Свежая густая трава стелилась под ноги, словно ковер. Анселлин не сразу заметил, что Соль идет не по траве, а ступает по отдельным каменным плиткам – то квадратным, то круглым, то фигурным. Анселлин последовал ее примеру, но ему было не очень удобно, потому что расстояние между плитками было, казалось, рассчитано на длину шага Соль, а не его. Легкий ветерок нес цветочные благоухания и ароматы, словно невидимые разноцветные ленты. Некоторые цветы были удивительными: разве есть на свете зеленые хризантемы? Или сиреневые тюльпаны, по краю лепестков у которых бежит белая каемка, похожая на иголочки изморози? Над цветами деловито жужжали пчелы и легкомысленно порхали бабочки, и Анселлин с изумлением понял, что расцветка бабочек сочетается с окраской цветов, над которыми они танцевали: над куртиной ландышей, похожей на небольшой сугроб, вилась, словно струйка дыма, стайка белых мотыльков, а над большими, с ладонь, золотисто-оранжевыми цветами, распустившимся на длинной, стелившейся по земле плети с резными листьями, кружились крупные и нарядные оранжево-коричневые бабочки. Другие золотые цветы успели превратиться в плоды – ярко-оранжевые тыквы, и только тут Анселлин понял, что видит одновременно весенние цветы и осенние плоды. И окончательно понял, что этот сад – продолжение сна Соль. Что самое удивительное, место это, которое Анселлин видел в первый раз, казалось ему до странности знакомым: красота, такая изысканная и чарующая, нежная и живая. С открытым ртом глазея по сторонам, Анселлин даже забыл про тяжесть железного граната – пока едва не наткнулся на Соль, которая вдруг остановились у калитки в высокой каменной стене. Калитка как будто вела в сокровищницу: неприступная, запертая на большой амбарный замок, она была сделана из переплетающихся полос железа, как из длинных листьев сабельника или краснодева, но сплетался металл в изображение розового куста. И сквозь калитку струилось благоухание розового сада, такое нежное и сильное, что у Анселлина замерло сердце. Его вдруг охватила острая, как боль, надежда, что Соль пройдет в калитку и даст ему взглянуть на розы, но Соль вздохнула и отвернулась, и железный гранат в руке Анселлина вдруг сделался вдвое тяжелее прежнего. Закусив губу и нахмурившись, Соль целеустремленно двинулась дальше, и скоро супруги оказались в тисовом лабиринте. Анселлину случалось видеть тисовые изгороди и дома, и в западных землях, но этот лабиринт превосходил все: их окружали настоящие зеленые стены – то ровно подстриженные под тесаный камень и даже увенчанные зубцами, как крепостное забрало, то прихотливые обрывы дикого камня, под которыми они с Соль казались букашками. Стены были прорезаны арками, за которыми виднелись поляны, где росли кусты, подстриженные в форме шара, или пирамиды, или спирали, или колонн – целой колоннады, дальний конец которой терялся в зеленом сумраке. Или это были лестницы с огромными, как для великанов, ступенями, ведущие в никуда. Когда Анселлин выглянул в круглое «окно» в тисовой стене, ему сначала показалось, что будто он видит невысокие кустики, высаженные в виде лабиринта, а потом понял, что видит лабиринт с высоты, что кусты на самом деле выше его самого и что лабиринт чудовищно огромен, настоящая зеленая крепость. Одним словом, это было устрашающее место, где можно было заблудиться навсегда, и Анселлин был рад, когда они с Соль выбрались оттуда. Они оказались почти на самой вершине, под отвесными склонами, над которыми стремился в небо величественный сосновый бор. Соль прошла еще чуть вперед, и они оказались в месте, прекраснее которого Анселлин видеть не доводилось. Здесь пологий скат холма был покрыт зеленой муравой, по-весеннему нежной и свежей и по-летнему густой. И в этом склоне Анселлин увидел два круглых зеркала, отражавших небесную синеву из тени осенявшего их плюща. В недоумении оглядевшись, Анселлин убедился, что небо по-прежнему затянуто облаками, и понял, что перед ним не зеркала, а две плиты павлиньего камня – сине-лазурно-голубые, огромные, отполированные до зеркальной гладкости сплошным ровным потоком бегущей по ним воды. Павлиний камень и текущая вода изумительно мерцали и переливались, играя отражениями облаков и побегов плюща, так что зеркала казались живыми и дышащими. Казалось, они притягивают взор, как камень гранат притягивает соломинку. Должно быть, в ясную погоду эти чудесные водяные зеркала смягчали и рассеивали солнечное сияние, но даже сейчас они освещали эту поляну, и казалось, что здесь действительно светит солнце. С трудом оторвав взгляд от чарующего мерцания озер-зеркал, Анселлин огляделся, и его взгляд упал на ослепительной белизны лестницу, выточенную из мрамора. Вдоль лестницы тянутся куртины гвоздики, и Анселлин застыл, залюбовавшись дивным сочетанием цветов: жемчужно-матовая белизна камня и сизо-зеленые побеги, усыпанные нежными розовыми звездочками. Тут Соль потянула за цепь, и, повернувшись к ней, Анселлин увидел, что Соль любовно ухаживает за плющом вокруг зеркал и травкой под ними: вырвала сорняк, тщательно заровняла ямку и полила ее из горсти. Приглядевшись, Анселлин заметил, что гладкий травяной склон под каменными зеркалами имеет вставки из чего-то вроде зеленого шерстяного ковра. И ему показалось, что трава здесь немного страдает от текущей по зеркалам воды. Соль с явным сожалением оторвалась от каменных зеркал и отошла к лестнице. Внимательно ее осмотрела, покачала головой, опустилась на колени и принялась, не жалея ногтей, отскребать лишайник, притулившийся на стыке ступеней. Анселлин удивился: наяву Соль бы никогда не стала так жестоко обращаться со своими ноготками. Покончив с лишайником, Соль принялась полировать мрамор подолом, и Анселлин только сейчас заметил, что на ней уже не павлинье платье, а в белое, безупречной чистоты, платье сестры ордена Серены. С вершины холма подул теплый ветерок, неся с собой аромат смолы и хвои – и благоухание цветущих деревьев. Анселлин поднял голову и увидел, что подножье соснового бора укрывает, словно белый кружевной подзор, сплошная полоса цветущего терна и боярышника. И Анселлин понял, где он оказался.