Приключения в стране Соль

— Для начала, если очень сильно упрощать, то можно сказать, то это как карта, — произнесла Соль. Поерзав, она сползла пониже в воду, но так, чтобы не намочить уже вымытые волосы, которые, свешиваясь наружу, сохли в тепле горящего за спиной Соль камина. Затем она перекинула ноги через бортик кадки сбоку от Анселлина и зажмурилась от наслаждения. — О-о-о… — Как карта? – переспросил Анселлин, с удовольствием опуская руку на влажное атласное колено возлюбленной. — М-м-м, карта еще и в том смысле, что отражает не все и не совсем точно. — Насчет «не все» я могу понять, но какой толк от карты, если она неточная? — Разве большая карта Пограничья в капитуле ордена – точная? Там каждая большая крепость размером с кулак, в масштабе это бы дало сколько? Четверть дневного перехода? — Понятно. Значит, сестра Серены составляет у себя в голове примерную карту своего тела, так? Но обычная карта — плоская. Большая карта капитула отражает возвышенности и понижения рельефа. Но человеческое тело плоским никак не назовешь. Как же его можно нанести на карту, хотя бы и мысленную? Ваша карта на самом деле что-то вроде портновской куклы? Может быть, с дверцами, которые можно открыть, чтобы поглядеть на внутренности? Соль открыла глаза – на черных ресницах, словно крохотные хрустальные подвески, искрились капельки воды – и серьезно посмотрела на Анселлина. — Нет… — она вздохнула. – Здесь начинаются сложности… Видишь ли, человеческое тело сравнительно невелико собой и чрезвычайно сложно устроено. Если обычные карты меньше, чем то, что они отображают, то наша карта… она больше. На этой карте палец, — она подняла из воды изящную кисть и повела ею в воздухе, — может быть размером с башню, а ноготь – размером с телегу. Анселлин поймал ее руку и поцеловал. — Вдобавок надо, чтобы можно было легко менять масштаб, если понадобится, скажем, рассмотреть что-то небольшое или вовсе невидимое глазу, — продолжала Соль. — Много разных карт? – теперь Анселлин целовал ее пальцы. — Очень много, — вздохнула Соль. – Так много, что с ними было бы невозможно работать. Она покусала верхнюю губку. Потом мягко отобрала у Анселлина руку и вдруг спросила: — На что похожа человеческая кисть? — На цветок? – спросил Анселлин, глядя на пальцы Соль, смыкавшиеся и раскрывавшиеся, точно лепестки белой лилии. — А еще? — На четыре высоких дерева и одно дерево пониже, растущие по краю небольшой долины, изрезанной руслами ручейков? — Очень хорошо. То, что ты описал, — пять деревьев на краю круглой котловины, одно приземистое напротив четырех высоких, — и будет карта человеческой кисти. Одна из возможных. А теперь закрой глаза и мысленно представь себе эту котловину. Анселлин послушно закрыл глаза. — Солнечный мартовский день, — продолжала Соль, — деревья еще стоят безлистые, трава только начинает пробиваться, а по дну котловины журчат ручейки талой воды… А теперь представь, что рядом с одним из деревьев виднеется промоина и обнажились корни. Видишь? Анселлин кивнул, не открывая глаз. — Возьми земли где-нибудь, где ее много, и засыпь промоину. Готов? — Да, — недоумевая, ответил Анселлин. — Ну что ж, поздравляю: ты сделал то, что делает сестра-молитвенница, если, скажем, ей надо побыстрее затянуть прокол, оставленный занозой или шипом. Анселлин открыл глаза и уставился на улыбающуюся Соль. — Это какая-то шутка? – недоверчиво спросил он. — Нет, вовсе нет, — она покачала головой, шевельнув черную завесу волос, сквозь которую искрами проблескивало пламя в камине. – Это действительно половина дела: придумать такой образ, который обладал бы нужным сходством. И прочувствовать его. Представь, — она вытащила из воды руку Анселлина, перевернула ее ладонью вверх, — что вот она, эта долина. Она мокрая после дождя, да? Деревья – вековые дубы — высокие, могучие, с крепкой корой, которая не боится ни мороза, ни топора, а котловина каменистая, ни с какой лопатой к ней не подступишься, — и Соль нежно провела пальцем по мечевым мозолям Анселлина. — А с севера дубы покрыты мхом, так? – спросил он, глядя на золотистые волоски на своих костяшках. — Или золотой омелой, — хихикнула Соль. Она наклонилась и подула ему на руку. — Ну, скажи: что это было? — Повеял теплый ветерок? — А это? – и Соль вдруг ущипнула Анселлина за перепонку между большим и указательным пальцами. — Ой! Это крот роет нору? — Допустим, — Соль высунула язык и лизнула ущипнутое место. – А это? — Пришла юная лань и лижет соленые камни? Соль фыркнула ему в ладонь. — Ты все схватываешь на лету. На самом деле, с этого упражнения и начинается обучение будущих молитвенниц: представить свою кисть как цветок, или деревце, или ветвь с листьями – кому что ближе. И так вжиться в этот образ, чтобы прикосновения к руке казались прикосновениями к этому цветку, или деревцу, или ветви. По мере того, как созревает воля, разум и воображение девочки, она научается представлять, как мысленно прикасается к этому деревцу и, например, очищает его ствол от чешуек мертвой коры – и тогда с ее пальца сходит струп, оставшийся от царапины. Анселлин недоверчиво уставился на Соль. — Это волшебство? – спросил он. Соль покачала головой. – В этом не больше волшебства, чем в умении ездить верхом, носить латы и владеть оружием. Ты учился рыцарскому делу с юности, а я с юности училась представлять свою кожу лужайкой, покрытой зеленой травой. Так что если у меня вдруг вскакивает прыщик, я представляю себя в прекрасном саду, ищу на лужайке сорняк, вырываю его — и тогда прыщик быстро пропадает. Анселлин уставился на Соль, как будто впервые ее увидел. Он всегда принимал красоту Соль как некую данность, как часть мира: солнце светит, ветер освежает, дождь мочит, а кожа Соль белее снега, глаже полированной стали, нежнее цветочных лепестков… — А еще в эпюре – так мы называем нашу карту тела — у меня есть сосновый бор, который я очень люблю, — и Соль, откинув голову, приподняла руками волосы, а потом выпустила, так что они обрушились каскадами черного шелка. Ее груди выскочили из-под воды, словно два тюлененка. Поймав взгляд Анселлина, Соль улыбнулась и принялась скручивать волосы в жгут, похожий на блестящую толстую черную змею. — Лес? Куда могут набежать дикие звери и устроить потраву? – с улыбкой спросил Анселлин. Его ладонь скользила по бедру Соль. Та, уложив скрученные волосы вокруг головы наподобие венца, перекинула ногу через Анселлина. — Прежде чем ехать сюда, в эпюре я посеяла семена терновника и боярышника. Теперь сосны окружены колючей стеной, через которую не может пробраться никакое дикое животное, — сказала Соль, приподнимаясь и усаживаясь верхом на бедра Анселлину. Она наклонилась поцеловать его, но Анселлин, недоумевая, уставился на границу волос и белой кожи, где ничего лишнего не было. Соль вздохнула. — На самом деле это означает, что я чуть-чуть поменяла запах своих волос и теперь он отпугивает паразитов. Анселлин притянул Соль к себе, потерся лицом о висок, но разницы в запахе ее волос не почувствовал, если не считать того, что черный шелк влажно дышал благовонным мылом и слегка отдавал костром. Однако Анселлин понял, что легчайшая терпкость собственного благоухания Соль и впрямь сродни аромату хвои и нагретой солнцем смолы. — Я всегда знал, что ты прекраснее, чем могут быть люди, моя фея… — прошептал Анселлин, прежде чем губы Соль нашли его губы. …Спотыкаясь, ошеломленный Анселлин брел вслед за женой, пытаясь переварить свое открытие. Соль так говорила о зеленой лужайке и сосновом боре, что ему казалось, будто речь идет о чем-то маленьком, едва ли не игрушечном… Но на самом деле это была целая страна, страна Соль. Теперь супруги шли по огромному водяном саду: по берегам озер и прудов, то вдоль протоков и ручейков, то по перекинутым через них мостикам, каменным или деревянным, мимо водопадов – шумно сбегавших с уступа на уступ или беззвучно сочившихся тонкой нитью в прозрачную заводь, дно которой было выложено разноцветными камнями. Водяные русла и чаши осеняли широколиственные деревья, и здесь царила прохлада, такая приятная после прогулки по открытому месту в жаркий день. Анселлин с наслаждением чувствовал, как влажный, напитанный ароматами воздух освежает его сухое по зимнему времени лицо и смягчает горло. Взор же его ласкали ирисы, что любовались своим переменчивым отражением на пробегающей ряби, и белые, золотые и розовато-сиреневые цветы, которые плыли по поверхности воды, паря над темными омутами, словно звезды в ночном небе. Сухо шелестели жесткими листьями болотные травы, качались метелки тростниковых зарослей. Единственное, что стало понятно Анселлину, — почему красота этого странного места… Соль, кажется, называла его эпюром?.. почему красота этого места кажется такой знакомой и входит в его сердце, как нож. Эта красота была отражением красоты Соль: изысканной и одновременно естественной, исполненной утонченного изящества – и вместе с тем нежной, словно голос флейты. Соль остановилась у двух неглубоких водоемов в форме бобов, обращенных друг к другу. У одного озерца в одном месте обвалился в воду красиво выложенный камнями край. Соль проворчала себе под нос: — Так я и знала, вечно зимой беда с почками... Анселлин огляделся, но никаких почек не увидел. И здесь все было не весеннее и не зимнее, но летнее: распустившееся, зеленеющее, цветущее. Соль прошла по берегу водоема, опустилась на колени рядом с осыпью и выгребла ее наверх, а потом заново укрепила край камнями. Встала и, вглядываясь в воду, медленно пошла дальше вдоль ручейка, который выбегал из этого прудика. Это была узкая, шириной в ладонь, протока, глубиной, наверное, в локоть. Она тоже была выложена по краю камнем – видно, чтобы не осыпалась. Но, кажется, толку от этого было мало, и пару раз Соль, ворча, останавливалась и доставала из русла небольшие камни. Протока убегала в укромную долину, склоны которой были покрыты темной зеленью. Воздух был насыщен влагой, которая оседала на лицо Анселлина. Здесь протока впадала в озерцо побольше: его дальний берег представлял собой сложенную из булыжника невысокую стену. Из которой тоже выпало несколько камней. Подойдя к дальней стенке, Соль встала на колени и опустила руку в воду, чтобы вытащить камни, но это озерцо было глубже, чем верхние. Она выпрямилась и принялась засучивать рукав. Тем временем Анселлин, осторожно положив железный гранат на землю, опустился на колени рядом с женой, засунул руку в воду едва не по плечо и достал камень. Он уже собирался положить его на берег, как Соль вдруг забрала камень у него из руки и сама отложила в сторону. Анселлин вздрогнул. Выпрямился и уставился на Соль: ее глаза снова скрывала давешняя тряпичная повязка. — Ладно, как скажешь… — пробормотал он и полез в воду за следующим камнем. Который Соль опять забрала у него, как будто все прекрасно видела. Скоро на берегу образовалась кучка камней. Положив в нее последний булыжник, Соль с удовлетворением произнесла «Так-то лучше!», вытерла влажное лицо рукавом и… Исчезла. Вместе с цепью и гранатом. — Соль! – воскликнул Анселлин, вскакивая на ноги. – Соль! Он в растерянности огляделся по сторонам, но она как сквозь землю провалилась. Анселлин быстро сообразил, что случилось: Соль вышла из медитации и, наверное, просто уснула. Но как сам он остался в эпюре Соль, когда она его покинула? Все равно что застрять в чужом сне, который человек закончил смотреть. Или в чужой мысли, которую человек закончил обдумывать… На мгновение Анселлину стало страшно, что он останется здесь навсегда. Но место это было таким прекрасным и благостным, что подобное заточение никак нельзя было назвать неприятным. «По крайней мере, я всегда буду с Соль», — подумал он. Он снова оглядел крутые склоны, поросшие густым кустарником с глянцевыми темно-зелеными листьями и деревьями, оплетенными хмелем и плющом, и в глаза ему бросилась алая искорка. Неужели птица? Анселлин слышал, что в далеких землях водились птицы, целиком покрытые алыми перьями. Но в эпюре он еще не встречал птиц. Спускаясь вглубь долины сквозь росную дымку, Анселлин не сводил взгляда с алой искры и скоро понял, что это один-единственный яркий цветок, размером с ладонь, похожий на алый фонарик. Цветок свешивался с крутой стены ущелья, сплошь затянутой вьющимися растениями, и походил на мальву: с пятью лепестками, словно пышная юбка из жатой тафты, но с необычайно длинным пестиком, тонким и изящным. Пестик поник и, изогнувшись, смотрел вниз, и Анселлин усмехнулся, вспомнив разговор времен своего послушничества в ордене Серены. — Что самое интересное из того, что вы узнали сегодня? – спросила его, как обычно вечером, сестра Индигена, госпожа дочь и матрона больницы главной прецептории ордена. Анселлин с улыбкой покачал головой. — Это мелочь, но она такая смешная… — Какая же? — Сестра Тура сказала, что у цветов пестик – это женский орган, а тычинка – мужской. Я было решил, что Тура надо мной… что она шутит, но потом сообразил, что завязь и в самом деле образуется из пестика. Стало быть, это правда. Индигена вопросительно подняла брови. — Просто цветочный пестик… он же похож на пест, которым толкут в ступе, верно? А в обыденной речи… — Анселлин почувствовал, что краснеет, но договорил: — А в обыденной речи песту уподобляют мужской орган в… в состоянии боевой готовности… Пестик алого цветка походил на мужской орган в состоянии вялой неготовности. Ближе к концу пестик был опушен тычинками, что делало его похожим еще и на ерш, которым трубочисты прочищают дымоходы. Желтые пыльники тычинок поблескивали золотом, Анселлин прикоснулся к ним, и на кончике его пальца остался искрящийся след золотистой пыльцы. Цветок дрогнул, и алый пестик вдруг изогнулся вверх, совершенно как мужской член! Анселлин фыркнул от смеха и снова пощекотал тычинки. По алым лепесткам опять прошел трепет, а на рыльце пестика выступила золотистая капелька. Анселлин слизнул ее, но только он успел ощутить медвяную сладость, как по всему ущелью, словно вздох, пахнуло благоухающим ветром, который с шелестом раздернул завесу плюща под алым цветком. Анселлин от неожиданности отшатнулся и увидел, что густая листва скрывала проход, напоминающий стрельчатую арку, прямо над которой и рос алый цветок: надо думать, он работал чем-то вроде дверного колокольчика. Анселлин осторожно шагнул вперед, заглянул в арку и увидел, что за ней начинается небольшое ущелье: с крутыми стенами, тенистое и узкое. Ему стало любопытно, и он, наклонив голову, прошел под алый цветок.