Освобождение

Дождь шёл уже третий день. Хината сидела на веранде, поджав под себя ноги, и смотрела, как капли срываются с края крыши и разбиваются о камни на земле. Влажный воздух приносил запах мокрой почвы и молодых побегов — умиротворяющий запах. Горшок с лунными семенами стоял на подоконнике в её комнате. Она заносила его туда перед дождём — машинально, без особой мысли, просто потому, что убивать такую редкость совсем не хотелось. На удивление, теперь она больше не проверяла землю каждое утро. Не шептала ему нежных слов, как учила мать. Она просто ставила горшок туда, где ему было безопасно, и уходила. Весенний ветер обволакивал лицо и руки, забираясь под воротник домашнего кимоно, и Хината не двигалась, позволяя этой прохладе проникнуть внутрь. Сегодня она проснулась раньше обычного. Тело ощущалось тяжёлым, будто ночь не принесла отдыха, а лишь размазала усталость тонким слоем под кожей. Пол ночи она лежала, не открывая глаз, вслушиваясь в тишину поместья и шебуршание полевых мышей под окном. Она всё искала, выискивала ответы внутри себя, затем пыталась задать себе правильные вопросы. Так ни к чему и не придя в итоге, в голове набатом звенел лишь один вопрос: имеет ли она право на то, что испытывает? В конце концов, никаких обещаний между ними не было, никаких договоренностей тоже. Так почему и что именно её так терзает, что ощущения настолько паршивые, будто вот-вот и вырвет? В сущности-то ничего не изменилось. И от этого было особенно странно. Будто она очнулась от какого-то долгого сна, беспробудного, а теперь всё ей казалось привычным, но и новым тоже. В себе особенно. Неужели поведение одного человека способно пробудить другого? Стряхнуть эту дремоту, чтобы вынырнуть в беспощадной реальности её выбеленных дней? Хината всегда считала себя человеком который видит и понимает, если и не всё, то много уж точно. А теперь, самоощущение рознилось и от того было странным. Вдруг, стало ясно, что ничего она о жизни и людях не знает. Не понимает. Мыслями она всё возвращалась к прошедшему вечеру. Хината всё пыталась выстроить четкую последовательность событий, разложить увиденное и услышанное на понятные категории. А вместо этого разум, испуганный, обходил этот опыт по краю, скользил, цепляясь за второстепенное. За жест руки; за тембр голоса; за то, как легко всё выглядело со стороны. Может быть, она спятила? Может быть, впору было бы назвать её глупой и недалекой. В конце концов, если смотреть на вещи трезво, то реальность звенела своей очевидностью, просто Хината так сильно хотела укутаться и спрятаться в своем коконе, что он почти стал её саваном. Он — Учиха Шисуи, чего она ждала вообще? Но таковы были её чувства и его безупречные манеры — обаятельный, ласковый и чуткий — она купилась, как наивный генин. Отбросила годами вбитые под корку правила: у шиноби нет истинной личины. Он казался совсем другим. Может быть, как раз таки потому, что она уверовала в абсолют его силы, Хината подумала, что человеку такой величины нет надобности быть кем-то ещё. В мире, где каждое слово могло быть оценкой, каждый взгляд — приговором, где даже молчание имело вес, он казался… иным. Лёгким, естественным, будто журчащий ручей — он не требовал усилия, чтобы быть рядом, не давил своим присутствием, не оставлял после себя чувства, что она должна соответствовать. С ним можно было не подбирать слова, не выверять интонацию до безупречности. Речь текла сама, свободно, как вода, находя русло без принуждения. Он просто казался ей неглубоким, прозрачным до самого дна, оттого и безопасным. Извечная собранность, вечная стерильность, до оскомины въевшаяся праведность — всё это душило так, что ночами она готова была выдрать из глотки собственную душу. Тошнило, претило. Её сердце рвалось на свободу, но душа, привязанная к клану, к брату и сестре, к памяти о матери, и не имеющая возможности отречь отцовское уважение — послушно оставалась в этом вакууме. Клан давил; деревня пристально наблюдала; старейшины выжидали — все хотели её слабости и её падения. Это лишь со временем она научилась балансировать на грани, держа в руках алмазный посох — крохотный ветерок мог расшатать один из этих столпов. Но ей было все равно, она год за годом отвоевывала собственное право на существование без клейма неудачной наследницы. Каждая битва стоила ей части души — с каждым выигрышем или проигрышем, что-то в ней явно отмирало, что-то, чего она не знала, но несомненно не хотела терять. И рядом с ним, эта мертвая часть её плоти, там где стучит сердце и теплится душа — оживала. Хината опустила взгляд на свои руки. Пальцы были спокойны, неподвижны, как и полагалось. В них не было ни дрожи, ни страха. Только отчего-то дрожало под ребрами. Она ведь помнила, как это ощущалось — находиться рядом с ним и не ждать удара. Не ждать очередного замечания в свой адрес, усталого вздоха или попытки заткнуть ей рот. Не ждать, что прямо сейчас на глазах у всего рода её разберут, разложат, найдут слабое место и укажут на него с холодной точностью, унизительно пристыжая. Ей снова стало тошно. Неужели, она просила у Ками слишком много? Неужели, желание быть принятой и понятой, без условностей и обязательств — чрезмерно наглое желание?

***

У Шисуи была привычка, о которой не знал никто: прежде чем переступить порог своей рабочей квартиры после миссий в Анбу, он замирал в тени коридора на несколько минут. Это было похоже на декомпрессию ныряльщика, поднимающегося с опасной глубины, где давление слишком велико для человеческих легких. Там, за чертой штаба Анбу, он был инструментом. Гладким, лишенным шероховатостей и сомнений. В его руках не было тепла — только сухой расчет траектории куная и холодное сканирование живых систем на предмет уязвимости. Там он не убивал людей, он всего лишь устранял переменные. У мертвецов не было имен, только углы падения тел и количество затраченной чакры. Но здесь, в Конохе, стены пахли старым деревом, пылью и мирным вечерним дымом из соседских кухонь. Этот запах казался ему чужеродным, почти агрессивным. Он прислонился затылком к холодной стене, чувствуя, как под кожей все еще вибрирует остаточное эхо шуншина. Тело привыкло двигаться быстрее мысли, и теперь обычная человеческая медлительность казалась пыткой. Шисуи посмотрел на свои ладони: они были чисты, он успел отмыть их в ледяном ручье еще три часа назад, но фантомное ощущение липкости — той самой, что бывает от свежей крови — не уходило. «Хината думает, что я хороший человек», — пронеслось в мыслях, и это была самая опасная из его галлюцинаций. Он закрыл глаза, заставляя мышцы лица вспомнить другую конфигурацию. Нужно было вернуть себе выражение, которое не заставляло бы прохожих инстинктивно тянуться к оружию. Расслабить челюсть. Смягчить взгляд, убирая из него этот специфический прищур хищника, вычисляющего артерию. Он буквально собирал Шисуи-джонина по деталям: здесь — легкий наклон головы, там — чуть приподнятые уголки губ, тут — интонация, в которой сквозит мягкая ирония, а не приказ. Это была ювелирная работа, сложнее любой техники запечатывания. И с каждым разом деталей становилось всё больше, а клея, который держал бы эти детали вместе — всё меньше. Когда он наконец открыл дверь, в квартире было тихо. На подоконнике в стакане стояла засохшая ветвь сливы, которую он обещал себе выбросить неделю назад. Она была сухой и мертвой, но он не тронул её. По какой-то иронии она напоминала ему о собственной реальности. Ему необходимо было смыть с себя этот день, но он знал: горячая вода не поможет. Помочь могло только присутствие кого-то, кто не знает о переменных, о чаяниях его упрямого и одичалого сердца. Кто-то, кто видит в нем человека просто потому, что сам является им до самых кончиков пальцев. Хината была его якорем, он тянулся к ней сквозь тьму собственного сознания, но вчерашний вечер дал понять, насколько хрупки их взаимоотношения. Он так и не понял причину её внезапного побега, и хотя в глубине души догадки имелись, озвучивать и осмысливать их он не собирался и не желал. Лишь только задумался, не окажется ли слишком обременительным его внимание для неё в будущем? Не утянет ли он её за собой на ту глубину, где нет ничего, кроме холода и скорби?              Идзакая находилась в восточном квартале, там, где улица делала плавный изгиб и фонари висели чуть ниже обычного, чтобы свет падал на брусчатку тёплыми, нерезкими кругами. Место не выставляло вывеску напоказ — о нём знали те, кому полагалось знать и только. Сюда приходили джонины, когда уставали от бюрократической удавки, от бесконечной междоусобицы и от необходимости быть собранными каждую минуту. Хината шла по узкому коридору, чувствуя под пальцами гладкое дерево перил. Внутри пахло старым деревом, жжёным маслом и чем-то сладковатым — то ли приторные духи хозяйки, то ли сироп, которым поливали рисовые лепёшки. Голоса доносились из-за сёдзи приглушёнными, домашними, без той официальной ноты, которая всегда присутствовала в штабе или в поместье Хьюга. Её пригласили впервые с тех пор, как она получила новое звание. Вместе с ней за длинный стол устроили ещё четверых, кто за последние месяцы получил звание джонина: парня из клана Абураме, ирьенина из госпиталя и двух шиноби из обычных семей, которых Хината знала только по именам и силуэтам на полигонах. Старшие называли это «просвещением». Младшие — «посвящением». Суть была одна: здесь, в идзакае, новоиспечённых джонинов впервые признавали равными тем, кто носил это звание годами. Хината не была уверена, что чувствует себя равной, тем не менее, чувство гордости слегка переполняло её. Она сидела с краю, поджав под себя ноги, и держала в руках чашку саке, к которой изредка тянулась, чтобы пригубить напитка. Вдоль стола тянулись плошки с закусками, названия которых она не успевала запоминать. Справа от неё Генма-сан — один из старших джонинов с примечательным сенбоном во рту — рассказывал что-то о неудачной миссии в Стране Ветра, и его голос перекрывал общий шум. Слева Аоба-сан оживлённо спорил с Райдо о новом уставе патрулей. Воздух был густым от разговоров, от смеха, от той непринуждённой грубости, которую позволяют себе люди, давно переставшие доказывать свою силу. Хината слушала, кивала, улыбалась, когда кто-то обращался к ней. Она старалась не выдавать напряжения, но чувствовала, как пальцы сжимаются на чашке чуть сильнее, чем нужно. То ли давил алкоголь в крови, то ли осознание, что Шисуи ещё не пришел. — Расслабься ты, — лениво бросил один из старших, подливая ей алкоголя. — Здесь тебе не экзамен. Сказано было без насмешки и Хината улыбнулась, но пальцы всё равно чуть сильнее сжались в кулак. Было непривычно осознавать, что вокруг неё — люди, чьи имена давно звучали почти как легенды по всей Стране Огня и даже за её пределами, на территориях Скрытых Деревень. Их разговоры перескакивали с миссий на какие-то старые истории, понятные только им, с шутками, в которых сквозило больше пережитого, чем сказанного. Она слушала, молча впитывая эту приятную атмосферу. В какой-то момент даже стала наслаждаться вечером, позабыв о тревогах. Дверь отъехала с лёгким скрипом. И почти сразу — как будто кто-то невидимый дал знак — разговоры чуть притихли. Не резко, не демонстративно, но внимание само собой сместилось. — О, ты всё-таки пришёл! — Мы уже думали, ты опять пропал. — Сюда-сюда, место придержали! Голоса зазвучали теплее, живее даже. Без напряжения, но с какой-то общей лёгкостью, как будто в комнату вместе с ним вошла и странная лёгкость. Он ответил им с порога — спокойно, почти лениво: — Немного задержали. Хината подняла взгляд чуть позже остальных, и почти сразу опустила. Было странно видеть его тут, среди всех этих людей, хотя как раз таки он и был полноправным членом джонинской общины, с которого и начинались любые сборища. — Ты редко заглядываешь, вот и гадали, появишься или нет, — Анко-сан довольно хмыкнула. — Но мы все тут очень ждали тебя. Шисуи-сан улыбнулся и Хината ничего не могла поделать со своим любопытством. Казалось, будто Анко-сан даже стала оживленнее. Лёгкий смех прошелся по столу, но в этом смехе не было фамильярности, Хината сразу это почувствовала. Они действительно были рады его видеть. С ним говорили свободно — но не развязно, шутки были живыми — но не переходили границы, было ощущение, будто бы его очень сильно уважают и даже побаиваются. В глазах более молодых джонинов читался некий страх, природу которого она не до конца понимала. Лишь на миг он бросил взгляд в её сторону, но тут же его отвлекли и вынудили выпить саке. Она сама не до конца понимала, как реагировать на его появление. Можно было ли назвать их близкими… товарищами? Ведь если отринуть всё случившееся, она сбежала вчера от него второпях, толком ничего и не объяснив, вряд ли бы он понял, что она использовала бьякуган и сделала свои собственные какие-то выводы. И уж точно, он не предполагал, что она окажется на месте вскрытия. По сути, только на днях он подарил ей драгоценные семена о которых она кропотливо заботилась, а еще неделю назад они вновь обсуждали какой рецепт для булочек с корицей будет лучшим и какая температура необходима, чтобы появилась румяная корочка, и чтобы они не сгорели. И вообще, как быть, если он сделает вид, что они незнакомы, и даже не поприветствует её? В этом случае, она точно была уверена, ей было бы очень неприятно и обидно. Глупо отрицать, что его внимание было просто приятным. Стоило, наконец, самой себе признаться и сказать честно, что она вцепилась в него так, будто он последняя длань её собственной жизни. Их встречи стали необходимостью, о которой было страшно признаться. И если вспоминать, с чего все началось, то разговор между ними случился так естественно и непринужденно. Она знала его давно, в конце концов, ещё будучи генином она слышала его имя. Тогда он был просто безликим мальчиком, которого сенсеи приводили в пример всем и каждому. Уже будучи полноправным чунином, встречи с ним стали неизбежны. Иногда он курировал её задания, лично брал на контроль и принимал отчёты. И если в них проявлялась небрежность, непременно вежливо просил переписать. Иногда он пропадал на долгие недели или даже месяцы, в конце концов, джонины S-класса уходили на долгосрочные и важные миссии. Тогда она забывала о нём вполне себе естественно и логично, как забывают продавца из лавки за углом. Последний раз когда она видела его будучи чунином, он сообщил ей, что отправляется на годовую миссию и её отчетной деятельностью будет заниматься Какаши-сан. Хината кивнула, отрапортовалась и пожелав всего хорошего, вышла из Резиденции, тут же позабыв о нём. Не было необходимости помнить его или какие-то детали их разговоров. Даже лицо, примечательно красивое, она легко вычеркнула из памяти. Ей и в голову не пришло поблагодарить его за то, что он научил её отчетности и по сути, велел Какаши-сану присматривать за ней. Многим позже, уже после их встреч, она вдруг поняла, что в рекомендациях на повышение к званию видела и его подпись тоже. Осознание заставило её задуматься, но когда она спросила его об этом лично, он лишь улыбнулся и сказал, что верил в её способности всегда. Их встреча после его возвращения случилась на рынке, когда она выбирала новую рассаду для своей небольшой теплицы. Хотелось попробовать воссоздать мазь, которую в детстве мама ей мазала, если она приходила в ссадинах и синяках. В архивах клана было написано, что мазь эта помогала и при укусах ядовитых змей, пауков и ожогах. Эффективность применения и широкий спектр действий однозначно сыграли в пользу того, чтобы попробовать вырастить эти редкие и капризные травы. Он тогда улыбнулся ей сначала издалека, затем подошел и спросил, чем она занимается. Стоило ей рассказать, как он довольный стал рассказывать о необходимых ей травах и помог выбрать те ростки, которые точно приживутся. Хината была поражена его знаниями, завалила вопросами и слушала точно губка, впитывая все сказанное и стремясь как можно скорее опробовать его советы. Там же он вскользь упомянул, что на окраине открылся пока никому неизвестный чайный дом и что там делают потрясающий данго. От его предложения, разумеется, она не отказалась. И с тех пор их встречи были такими постоянными и частыми, что она полностью переосмыслила и его и себя и их взаимоотношения в целом. Он помогал ей с тренировками, пусть и никогда не спарринговал вместе с ней, но ценные советы помогли ей стать намного лучше. Шисуи-сан делился с ней разными формациями, которых не было в архивах и которым не учили клановые учителя. Делился с ней жизненно важными советами по поводу миссий, рекомендовал, как правильно и эффективно собирать подсумок, потому что там часто по стандарту можно было найти кучу всего ненужного, но не было необходимых вещей. Дружба с ним привнесла в её жизнь столько полезного и ценного, а особенно ей была важна эмоциональная составляющая. Он был аномалией. Сильнейший боец своего клана, обладатель шуншина, легенда — и при этом он всерьез обсуждал с ней степень прожарки булочек или то, какой крем при укусах от москитов лучше, если под рукой нет необходимых свитков. Иногда они подолгу созерцали облака, высматривая в них фигуры разных животных или диковинных существ. А порой просто молча гуляли, наблюдая за суетой на деревенских улицах. Он дарил ей покой и радость. Хината вцепилась в него, как в спасательный круг, потому что ей отчаянно нужно было верить: можно обладать чудовищной силой и при этом не превратиться в холодный камень. Шисуи-сан был её единственным аргументом в споре с самой собой. Глядя на него, Хината ещё верила в человечность тех, кто окружен силой. Она создала из него идола нормальности, обуславливая это своим собственным опытом. А теперь, когда эта идиллия трещала по швам, когда сомнения и отрицание реальности стали душить и впиваться куда-то в бок, стало невыносимо. — Свободно? — он кивнул на место рядом с ней. За ворохом воспоминаний, она даже не заметила, как близко он подошел. Хината подняла взгляд, чувствуя, как сердце подкатило куда-то к глотке. Она не активировала додзюцу — здесь, среди своих, это считалось бы дурным тоном — но её зрение, натренированное годами слежки за потоками чакры, фиксировало детали помимо воли. Шисуи-сан выглядел… слишком правильно. Он сел, и его движения были лишены той естественной расслабленной инертности, которая бывает у джонинов после долгого дня. Он не осел на стул, не потянулся, чтобы размять затекшую шею. Его тело замерло в состоянии идеального покоя, который на самом деле был высшей формой готовности. Когда принесли саке вновь, он взял пиалу. Его пальцы не дрожали. Напротив — они были неподвижны, как у фарфоровой статуи. Никакого лишнего микро-движения, никакой живой суеты. — Вы сегодня… поздно, Шисуи-сан. Хината заметила, как некоторые особо любопытные покосились на них. Для многих их знакомство было неожиданным и странным, наверняка. — Бумажная работа, — отозвался он. Голос был мягким, привычным, но Хината почувствовала, как внутри неё что-то вновь тревожно шевельнулось. Она всё смотрела на его руку, держащую чашу. Обычно люди, когда устают, держат предметы чуть небрежно. Он же держал пиалу так, будто это был детонатор или хрупкое горло врага — с математически выверенным давлением, ровно таким, чтобы сосуд не выскользнул, но и не треснул. — Вы говорите бумажная работа, — тихо произнесла Хината. — Но вы даже не сменили ритм дыхания, когда вошли с прохлады улицы в этот жар. Она сделала паузу, стараясь не вывалить на него все свои наблюдения и подбирая слова. Ей не хотелось его обличать слишком очевидно, ей хотелось просто попытаться понять. — У вас… очень спокойная чакра сегодня, Шисуи-сан. Настолько тихая, что кажется, будто вы всё еще скрываетесь. Здесь, среди друзей, вы продолжаете использовать техники сокрытия присутствия? Шисуи на мгновение замер. Это не было провалом личности джонина, это было признанием того, что его идеальность и стала его главной уликой. Он слишком хорошо вычистил себя. Настолько хорошо, что стал похож на пустую оболочку. — Это привычка, Хината-сан, — наконец произнес он, и в его взгляде на долю секунды промелькнуло нечто острое, как сталь. — Хорошие привычки помогают нам дожить до старости. Разве в Хьюга учат иначе? — В Хьюга учат, что спокойствие бывает разным, — ответила она, не отводя глаз от него. — Бывает спокойствие души. А бывает спокойствие перед ударом, когда человек принял для себя решение. Ваше спокойствие, искусственное, сейчас… звенит. Шисуи поставил пиалу. Керамическая посуда мягко стукнуло о столешницу — звук, который в его исполнении всегда был слишком контролируемым. — Скоро дожди, — пространно произнес он, глядя куда-то сквозь стену заведения. — В лесу станет тяжело работать. Почва раскиснет, следы будет не скрыть. Хината выдохнула. — Не хотите говорить? — спросила она и подперла лицо ладонью. — Я не настаиваю, просто хочу понять. И себя, и вас. Шисуи посмотрел на неё, и на мгновение ему показалось, что стены шумной идзакая растворились, оставив их двоих в стерильном, звенящем вакууме. Он привык, что люди видят в нем либо героя клана, либо удобного соратника, либо — в те редкие секунды перед смертью — безликого убийцу. Но Хината… Хината смотрела так, будто препарировала его душу тончайшим скальпелем своего внимания. Оно, конечно, было необходимым, но прямо сейчас загнало его в тупик. — Дело не в том, что я не хочу говорить, — сказал он, почти полностью развернувшись к ней лицом. — Просто не знаю, нужно ли оно и тебе и мне? Он почувствовал странный импульс: накрыть её ладонь своей. Не из нежности, а чтобы проверить — не отпрянет ли она, почувствовав холод, который, казалось, пропитал его кости насквозь. Ему хотелось физически ощутить её тепло, это живое, пульсирующее доказательство того, что мир всё ещё может быть простым. Что существуют другие дни, другие вечера в которых её болтовня и тишина, не запятнанная кровью. — Если честно, — в итоге сказал Шисуи. — Ты слишком проницательна, Хината-сан, — его голос теперь звучал непривычно обнаженно, лишенный той бархатистой уверенности, которую он обычно выставлял перед собой как щит. Это прозвучало так устало. Хината почувствовала, как по спине пробежал холод. Это не был страх перед ним — скорее то был страх за него. Она видела, как за этим безупречным спокойствием разверзается бездна усталости. Её собственный опыт в клане Хьюга — вечная борьба за право дышать в полную силу, за право не быть просто инструментом в руках главной ветви — позволял ей безошибочно узнавать ту же самую неволю в нем. Но если её клетка была свита из традиций и долга, то клетка Шисуи пылала безысходностью. Она ничего не ответила, ошеломленная своими открытиями, Хината, наконец, осознала. Кем бы он ни был, в какие роли бы ни играл, он такой же узник этой деревни, как и она. Они оба — отходы на переработку. И пока из них не выжмут всё подчистую, так просто от них не избавятся. Их будут мучать, травить и сдирать кожу живьем, лишь бы они дали то, что требуется. Она — послушание, во имя клана, который был лишь одним звеном в этой гигантской машине именуемой правосудием. Правосудие было выборочным, механизм этой системы просто продолжал идти вперед сквозь войны и смерти таких, как он, Шисуи-сан. От него тоже требовалось послушание, просто оно было иного рода. Вечная жертва во имя чужого спокойствия, пока сам инструмент вынужден стать агнцом чужих приказов и велений. Её инструмент — политика клана, она должна будет декларировать систему управления, чтобы никто другой не осмелился пойти против и не научился управлять своей властью, пока есть Хьюга. Его инструмент — его сила, они будут заставлять его делать грязную работу до тех пор, пока он не выдохнется под гнётом необходимости. Когда они умрут, на их места придут другие. И этот порочный круг в огромной колеснице продолжит свое движение до скончания веков. — Мне очень жаль, — вдруг сказала она, содрогаясь от собственного понимания. Возможно, он не поймёт о чем она говорит, возможно, это покажется глупостью и несуразностью. Но ей действительно было жаль, что этот мир принуждал их обоих ко всем противоречащим эпитетам. Ей хотелось сказать, что кем бы он ни был, она будет всегда на его стороне. Просто потому, что они слишком похожи. — Я всегда буду на вашей стороне, Шисуи-сан, — Хината встала с места, не попрощавшись, вышла на улицу и засеменила по крышам, наслаждаясь свежестью ночи. Вдруг стало намного легче, стало ясно и понятно, от того приятно и радостно. Он разрушил её последнюю линию обороны. Оказалось, что его доброта — это не черта характера, а еще одна маска, такая же выверенная, как протектор на лбу. Он не остался хорошим человеком вопреки системе — он научился имитировать человека так искусно, что обманул даже бьякуган. Освобождение настигло её в осознании: Шисуи-сан не оказался хуже других. Он оказался лучше всех остальных в самом страшном смысле. Хиаши был предсказуемо суров, Третий — предсказуемо жесток. Но Шисуи-сан был способен на всё то же самое, сохраняя при этом улыбку и предлагая чай со сладостями. Это было предательство идеи. Если даже он — всего лишь механизм, значит, надежды на другой путь для неё никогда не существовало. Он не просто раскрыл ей глаза; он показал ей, что её идеал — это пустота. Все страхи и сомнения, что до селе жили в её сердце, наконец, перестали иметь власть над ней. Что есть страх, когда пришло понимание сути? Уже в поместье, в собственной комнате, она снова любовно погладила толстое пузо глиняного горшка, в котором лежали семена лунного цветка. Теперь это просто был редкий цветок. И оттого он стал лишь дороже её сердцу.