Переработанное удобрение

Она ступила за ворота чужого клана с тяжелым сердцем. Вечер здесь не приносил прохлады — он лишь делал воздух тяжелым, густым от запаха остывающей черепицы, сухой пыли и запаха цветущей вишни, которая в сумерках казалась не розовой, а мертвенно-белой. — Я буду ожидать вас тут, Хината-сама, — Ко почтительно поклонился, и она кивнула в ответ, сгребая собственную решимость в охапку. Квартал Учиха пугал её, давил иначе, чем стены родового поместья. Если Хьюга ассоциировались у Хинаты со стерильностью — той самой, под которой препарирование человеческой души становилось повседневной привычкой, а прозрачность помыслов возводилась в абсолют, то здесь правила были иными. В поместье её отца всё было на виду, выбелено и выставлено под холодный свет оценки. Там не просто видели насквозь — там заставляли облачиться безличием, лишая права на личный мрак. Учиха же владели искусством тени. Здесь они казались длиннее, гуще и как будто имели физический вес. В каждом изгибе расписных заборов, в глухих стенах и узких проемах улиц Хинате виделось нечто затаившееся. За этой темнотой пряталось не отсутствие света, а его преднамеренное сокрытие. В квартале Учиха не препарировали — здесь окутывали недосказанностью, оборачивали мысли в слои фамильной гордости и того самого первобытного холода, который Хината ощущала кожей. Правда, схожесть с Хьюга все же была: тут тоже любили прятать помыслы и сердце, играя на оставшихся оттенках. Здание Военной полиции венчало этот пейзаж, как массивный, давящий монолит. Оно высилось над жилыми домами, словно забирая себе всё тепло весеннего вечера. Хината знала: за его тяжелыми дверями разговоры затихают, а взгляды становятся острее, превращаясь в оружие. Даже Фугаку-сама пугал её иначе, чем отец. Хиаши был понятным в своей суровости, как ледяная скала. Привычным, она знала, как обойти или же противостоять этой ледяной суровости. Глава же Учиха казался глубоким, непроглядным омутом, в котором не было дна. Оставить Ко за пределами ворот было жестом вежливости, ибо клан гордецов мог воспринять визит наследницы в сопровождении как личное оскорбление. Она шла, стараясь не дышать, чувствуя как множественные взгляды впиваются в спину, сопровождая каждое движение. В руках Хината сжимала плотный свиток из рисовой бумаги, скрепленный сургучной печатью Хьюга. Отец требовал личной передачи послания, зная, что для неё визит в этот квартал — испытание воли. Она перевела взгляд на здание Полиции, рассматривая его величие в непосредственной близости. Герб с веером на фасаде в свете заходящего солнца выглядел багровым. Подходя ещё ближе, Хината удивлённо замерла на мгновение. На крыльце здания, в паре десятков шагов, она заметила Шисуи. Он стоял в полосе желтого света, падающего из открытых дверей. На нём не было снаряжения — привычная темная одежда, расслабленная поза, почти домашний вид. Рядом с ним, на ступенях, замер, судя по всему, молодой чунин. Он выглядел испуганным и нервным отчего-то, даже с расстояния она видела, как мелко подрагивают его пальцы, а голова и плечи втянуты в неестественной позе. Шисуи-сан стоял к ней вполоборота. Его лицо, освещенное слабым светом, было воплощением участливости. — Это просто ошибка в расчетах, Юта-кун, — голос Шисуи разносился в тишине мягким бархатом. — Мы все люди. Иди домой, отдохни. Завтра я помогу тебе выправить отчет. Он протянул руку и несильно похлопал чунина по плечу, слегка сжав его. Со стороны это выглядело довольно мило, можно было подумать, что старший из клана утешает своего младшего товарища. Хината почти поверила, но пальцы сами сложились в печати под длинным рукавом хаори, пока нутро беспокойно заскреблось. Мир мгновенно обесцветился, обнажив пульсирующую изнанку. Она сосредоточилась на мальчике перед ней, и почти сразу ощутила странное головокружение. То что она увидела, ввело её в замешательство. Молодой чунин был не просто подавлен, Юта находился в состоянии парализующего, животного ужаса. Хината видела, как его чакра замерзает в каналах, превращаясь в колючий иней. Его сердце билось в паническом ритме агонии, а зрачки были расширены так, будто он смотрел в лицо собственной смерти. Он не слушал Шисуи — он словно заклинал его своим молчанием, боясь даже выдохнуть, пока теплая рука лежала на плече мальчика. Хината перевела взгляд на Шисуи, внимательно рассматривая потоки его чакры и жизненной энергии. Она видела, как чакра текла по каналам с пугающим, математическим изяществом, которого не мог достичь даже отец в своей стабильности. Чакра Шисуи не выдавала ни малейшего отклика на чужой страх. Хината отчетливо считывала, как в его жизненной энергии и потоках нет никакого резонанса с внешними потоками, одна лишь холодная функциональность. Однако же он транслировал сочувствие как безупречно исполненную технику, как иллюзию, наложенную на реальность с такой силой, что в неё нельзя было не поверить. Его улыбка была выверена до миллиметра, его мягкий тон — словно был инструментом контроля, тонким лезвием, удерживающим жертву в нужном положении. Ей стало дурно. Холод поднялся от самых ног, проникая в глубины сердца. В этот момент всё, что она считала их общим — тихие беседы, лёгкость и спокойствие, то тепло, которое она в нём искала и которым хотела согреться — начало осыпаться сухой известью. Она поняла, что эта его доброта была лишь одной из форм, которую он принимал, чтобы не выделяться, чтобы оставаться удобным и понятным. Он не был хорошим по своей сути. Таким, каким она хотела его видеть. Он был существом, которое научилось имитировать свет так искусно, что за ним невозможно было разглядеть бездну. Она не была для него особенной. Она была просто еще одним человеком, которого нужно было держать в состоянии спокойствия. Он включал для неё тепло, как зажигают лампу, чтобы скрыть мрак в углах комнаты. Но лампа — это не солнце. Это всего лишь раскаленная нить за тонким стеклом. И Хината только что увидела, как это стекло треснуло. — Шисуи-сан, — позвала она, крепче сжимая свиток, и надеясь, что чунин сообразит ретироваться как можно скорее. Шисуи выглядел удивлённым, он явно не ожидал увидеть её тут — в самом сердце Учиха. — Хината-сан? — лишь на один короткий миг она заметила, как импульс прошелся по его каналам — от солнечного сплетения до самого сердца. Должно ли это её успокоить, если его лицо почти сразу стало обычным, непроницаемым, выкованным из фарфора в своей стылой красоте? Она развеяла технику, совершенно не стыдясь того, что применила бьякуган на чужой территории. Открытия, которые она свершила за эти минуты, норовили заполнить собой весь горизонт и едва ли в нём поместилось бы беспокойство о таком пустяке. — Что-то случилось? — спросил Шисуи, подходя ближе и пристально всматриваясь в её лицо. Хината почувствовала, как в глотку вцепилось нечто. Словно она оказалась под взором тысячей глаз — его взгляд вскрывал всю подноготную. Ей не хотелось с ним говорить, не хотелось слушать и находиться в его обществе. — А… э… ну, вот, — даже если выглядела она как последняя дура, контролировать себя не было сил. — П-передай… передайте, п-пожалуйста, это Фугаку-с-сама, — заикание стало апогеем ее эмоционального состояния. Не хватало лишь свалиться в обморок от переизбытка чувст. К счастью, дрожь в руках удалось скрыть. Она впихнула свиток ему в ладони и сбежала, даже не глядя на него. Она вообще ни на кого не смотрела, неслась сломя голову до дверей собственной комнаты. И оказавшись внутри, осела на колени, чувствуя слезы на глазах. Даже на слезы она не имела никакого права. Кто она, чтобы оплакивать эту фальшь? Разве было хоть что-то настоящее между ними, стоящее её горючих слёз?

***

Утро в поместье Хьюга всегда имело привкус мела и застоявшейся воды. Хината сидела на веранде, зажав между ладонями пиалу с остывшим чаем. Перед ней в глиняном горшке замерла орхидея — капризный сорт, который она выхаживала вторую неделю. Горшок с Лунными семенами стоял в стороне. Один лепесток орхидеи едва заметно потемнел у края. Она смотрела на это пятно разложения с каким-то болезненным вниманием, пытаясь рационализировать вчерашний срыв. Слёзы были ошибкой. Слабостью внутренней энергии, не привыкшей к таким резким перепадам давления. Хината препарировала свои чувства с той же безжалостностью, с которой отец раскладывал на суд её технику. Так почему она плакала? Из-за Шисуи? Нет. Она плакала из-за собственной глупости. Из-за того, что позволила себе поверить. Она искала в нём солнце, а нашла идеально отполированную линзу, которая фокусирует свет лишь для того, чтобы выжечь цель. И её ужас рос именно из этой его безупречности. Если человек не резонирует с чужой болью, значит, он её не чувствует. А если он её не чувствует, для него нет разницы между тем, чтобы подать ей чаю или свернуть шею, даже если не ей, но кому-то другому. Тому же чунину, например. Всё было логично. Всё было правильно. Её слезы были лишь оплакиванием иллюзии, которая разбилась о реальность. Стук в ворота прервал мысли. Посыльный из госпиталя Конохи передал свиток с красной пометкой: экстренный вызов для ирьёнина с активным додзюцу. Сектор морга. Хината уставилась на свиток, а затем рванула в госпиталь.       Госпиталь встретил её запахом спирта и липкой тишиной коридоров, ведущих вниз, в те уровни, где жизнь уже не боролась за существование, а становилась всего лишь полезным материалом для изучения. В морге было по-настоящему холодно. Здесь не было окон, только лампы с мертвенно-белым светом, от которых тени ложились на кафель острыми углами. Воздух казался густым, пропитанным формалином и чем-то сладковато-металлическим. — Хьюга-сан, вовремя, — старший патологоанатом, пожилой мужчина с сухими, желтыми пальцами, даже не поднял головы от стола. — У нас три невидимки. Зачистка границ. Нужно, чтобы вы просмотрели глубокие слои тканей. Травмы специфические, необходимо понять характер воздействия до того, как огонь уничтожил улики. Хината натянула перчатки. Холод латекса на коже заставил её окончательно собраться. На столах лежали трое. Это были не люди — это были объемы плоти, лишенные всякой индивидуальности. Лица представляли собой месиво из раздробленных костей и обугленной кожи. — Кто это? Откуда их притащили? — голос Хинаты прозвучал глухо под маской. — Без понятия, — бросил кто-то из медбригады, подготавливая инструменты. — Отряд Анбу зачистил какой-то узел у старой кузницы. Притащили их сюда, чтобы мы покопались. Вдруг что полезное найдем в каналах чакры или в желудках. Сказали — мусор, переработанное удобрение, но приказ есть приказ. Хината кивнула, активируя бьякуган. Мир привычно выцвел. Она начала осмотр, ведя взглядом вдоль позвоночника первого тела. Ударов было три. Все — в точки выхода тенкецу, блокирующие движение. Молниеносно. Профессионально. Смерть наступила раньше, чем мозг успел зафиксировать боль. Её взгляд скользнул к столу с личными вещами, которые сфотографировали перед началом процедуры. На снимках были фрагменты одежды. Потемневшие от крови, обгоревшие, но… Крупное плетение на воротнике. Специфический узор на пряжке подсумка, кустарная работа, которую она заметила тогда, у кузницы. Она запомнила это плетение, потому что оно было качественным. И ткань была прошита полностью. Ей это показалось необычным для путника на границах Конохи. Мир внутри Хинаты пошатнулся. Она перевела взгляд на тело. Переработанное удобрение? Вот как он это называет? Она видела ту же математическую точность в изломах чужих костей, которую вчера видела в его каналах чакры. Это была та же рука, та же воля. Никакого гнева, никакой ненависти — просто эффективная зачистка пространства. Её затошнило. Его мотивы, его склада ума — всё вдруг раскрылось во всей красе, во всей своей чудовищной прямоте. Он использует свою безупречность как удобрение, обхаживает, проникает внутрь, в самое сердце, оседает, чтобы потом, когда цель открылась, сделать убийство тихим и чистым. Идеальным, таким же, какой он сам. Для него нет разницы между разговором о рассаде и этим вскрытием. И то, и другое — просто этапы выполнения задачи. — Хьюга-сан? Вы что-то нашли? — голос врача вырвал её из оцепенения. Хината смотрела на то место, где у человека когда-то были глаза. Теперь там была выжженная пустота. — Ничего, — выдохнула она, чувствуя, как внутри окончательно умирает то, что отчаянно жаждало согреться в его свете. — Здесь ничего нет. Только пустота. Она продолжала работать, методично диктуя отчет, но мозг лихорадочно связывал факты в одну черную цепь. Эта цепь связывала её по рукам и ногам. Шисуи-сан, которым она так дорожила, чьего внимания хотела и на ком зациклилась так, что потеряла сон — не просто сильный джонин. Он — аннигилятор. Существо, которое стирает саму суть человека, оставляя после себя лишь пустоту. Но самое жуткое было то, что он обязательно окажется у её порога, обязательно появится рядом с ней, предложит данго или моти, покажет новую рассаду, и она согласится. Надтреснуто, с надломом, разматывая себя на лоскуты, она согласится, как бы долго ни убегала и ни пряталась. И глядя на его абсолютно чистые руки, она вновь и вновь будет понимать, что находится в плену у самого опасного типа тьмы — той, что искренне верит в собственный свет.