Часть 1

      Акари вошла в палату с привычной для себя лёгкостью, за которой скрывалась усталость. Харучиё лежал на койке, закинув руки за голову, лодыжки скрещены, одна нога слегка потрясывалась в такт каким-то своим мыслям. Взгляд был устремлён в потолок — белый, стерильный, бесконечный.       — Господин Харучиё, как у вас дела? — начала она, присаживаясь на стул и открывая личное дело. — Есть какие-то новые ощущения, или то, что вы хотели бы мне сообщить?       Он не ответил сразу. Нога продолжала мерно покачиваться, глаза всё так же изучали трещинку на потолочной плитке. Акари терпеливо ждала.       — Да, я бы хотел рассказать, — наконец произнёс он, не меняя позы.       — Слушаю, — Акари приготовилась записывать, ручка коснулась бумаги.       Санзу продолжал смотреть в потолок, но на губах медленно расползалась похотливая ухмылка. Голос прозвучал лениво, почти небрежно, но с той вызывающей прямотой, которую она уже изучила за два года работы с ним.       — Ужасно хочется трахаться.       Рука Акари замерла над бумагой. Она медленно подняла глаза на мужчину, лицо не дрогнуло. Тишина в палате стала почти осязаемой.       — Это физиология, господин Харучиё, — произнесла она ровным, спокойным тоном, возвращая ручку к личному делу пациента.       Санзу наконец повернул голову, скользнув по ней взглядом.       — Знаете, — протянул он. — Не думал, что когда-нибудь меня лишат секса на два года.       Он посмотрел на неё, на то, как она уткнулась в его личное дело, что-то записывая. Пальцы аккуратные, профессиональные, без единого лишнего движения. Взгляд скользнул выше — запястье, ворот халата, сосредоточенное лицо.       — Не хотите помочь вашему пациенту с таким тяжким недугом?       Акари наконец подняла глаза. В её взгляде янтарь переливался словно жидкий мёд — тёплый и глубокий. Но уверенности в этом хрупком теле было не мало. С такими пациентами как Санзу Харучиё, нужно было иметь стержень. Она смотрела на него спокойно, без тени смущения или страха.       — У меня есть жених, господин Харучиё, — голос её был твёрд, каждое слово отточено. — И если опустить даже этот фактор, то я не сплю со своими подопечными. Думаю, на сегодня наш сеанс закончен.       Она принялась вставать, пальцы подхватили его личное дело и ручку. Движения были чёткие, завершающие. Профессиональная дистанция восстановлена в полной мере.       Санзу резко сел. Его рука метнулась вперёд, пальцы сомкнулись вокруг её запястья. Кость под его пальцами казалась хрупкой, но она даже не дёрнулась.       — Не уходи, — сказал он, и в голосе исчезла вся игривость. — Я пошутил, правда.       Он тяжело выдохнул, выпуская воздух сквозь зубы. Пальцы на её запястье расслабились, но не отпустили.       — В этой дыре ты единственная, с кем я могу адекватно общаться.       Он поднял на неё глаза — в них больше не было насмешки. Только усталость, от которой не спасает даже самый крепкий сон.       — Всё расскажу, — сказал он тихо. — И об ощущениях, и о том, сколько раз я думаю о наркоте и алкашке. Всё. Честно.       Акари стояла, чувствуя тепло его пальцев на своём запястье. Её взгляд скользнул по его лицу — шрамы, светлые волосы, глаза, в которых два года боли и пустоты. Под маской наглого провокатора прятался человек, который боялся остаться один в этой белой стерильной тишине.       Она медленно опустилась обратно на стул. Не вырывая руки, не делая резких движений.       — Я слушаю, — сказала она, и в её голосе не было ни победителя, ни побеждённого. Только работа. И что-то ещё, совсем маленькое, что не вписывалось в протокол.       Санзу отпустил её запястье, откинулся на койку, снова уставившись в потолок. Нога начала покачиваться снова, но медленнее, спокойнее.       — Ну давай, — сказал он, обращаясь скорее к белому потолку, чем к ней. — Начнём с ощущений. Я сегодня…

***

Равномерное дыхание. Пульс бьётся в положенном ритме.

      Прошло два года и два дня как я нахожусь в стенах этой клиники. Два года назад, я чуть не откинулся от смертельной дозы метамфетамина, которую мне подсунул Коконой — мой коллега. Хотя, как оказалось — та ещё крыса. Тогда я и представить не мог, что смогу выкарабкаться. Наркотическая зависимость казалась пожизненным приговором, а я раз за разом находился на грани между жизнью и вечностью.       Но странным образом клиника стала моим домом. Звучит как извращённая шутка, но это так. Не будь здесь той самой психиатрички, я бы, пожалуй, окончательно ёбнулся от монотонности и тоски. Звонки по расписанию, как в тюрьме. От прежнего Санзу не осталось и следа — лишь шрамы на лице, безмолвные свидетели прошлого. Волосы, некогда ярко-розовые, давно смылись в блонд и отросли до непривычной длины, как в бунтарские подростковые годы. Пожалуй, Хайтани в своё время мог бы мне позавидовать. Хайтани, чёрт возьми… Лишь от сестры я слышал, что он женился на Намико и у них родилась дочь. Неужели всё так сильно изменилось, пока я был здесь, в этом своеобразном вневременьи?       — Господин Харучиё, вас уже ждут, — голос лечащего врача вывел меня из раздумий.       Я поднялся, привычным движением собрав длинные волосы в хвост, и взял сумку, собранную ещё пару дней назад в предвкушении свободы. Ещё один, прощальный взгляд на комнату, что за эти годы стала убежищем — и я шагнул вслед за врачом.       Мы шли по длинному коридору, где в воздухе витали запахи антисептика и чужих трагедий. Мимо проходили наркоманы находящиеся на лечении, душевнобольные, просто сломленные судьбой люди. Одни провожали меня доброй, почти родственной улыбкой. Другие же смотрели с молчаливой ненавистью и желанием вцепиться мне в глотку, сжимая кулаки — им ещё предстояло биться в конвульсиях на своих койках с пеной у рта, в то время как я ухожу на свободу.       — Всего доброго. Надеюсь, мы больше не встретимся, — врач улыбнулся и протянул мне руку.       — Спасибо, — я ответил крепким рукопожатием.       Дверь распахнулась. Первый глоток свободного воздуха обжёг лёгкие, а солнце ударило в глаза, заставляя щуриться. Это было ни с чем не сравнимое чувство. Я спустился по ступеням и вышел за ворота, где у обочины стоял чёрный, до блеска начищенный мерс. Заднее тонированное стекло плавно опустилось, и в проёме я увидел знакомое лицо.       — Ну привет, друг, — улыбнулся Майки.       — Привет.

***

      Ещё одно утро, ещё один визит в клинику «Рэй». Дверь с привычной табличкой отворилась с тихим шипением.       — Доброе утро, доктор Ямада, — кивнула дежурная медсестра, поднимая на меня усталые, но добрые глаза.       — Доброе, Химари. Как наши сегодня? — я бросила взгляд на график. Понедельник. Список сегодняшних пациентов.       — Да всё спокойно. Никаких происшествий.       Помахав на прощание, я направилась вглубь коридора. Двери смотрелись одинаково, но я уже на автомате подходила к его палате — 207-й. В голове прокручивала пятничные заметки: «Прогресс стабильный. Агрессия снизилась до минимальных значений. Появились планы на будущее, хоть и размытые. Обсуждаем этапы социальной адаптации».       Легко постучав, я приоткрыла дверь.       — Господин Харучиё, доброе утро, как…       Голос замер на полуслове.       Палата была пуста.       Не просто пуста — она была стерильна. Кровать заправлена идеально, без единой складки. Тумбочка оголена, на ней не осталось ни единой книги, ни коробки со скудными пожитками, ни того глупого кактусёнка в крошечном горшке, которого он когда-то назвал своим «колючим другом». Солнечный луч, который всегда падал именно на его подушку, сейчас беспрепятственно бил в голый матрас, выхватывая из воздуха кружащиеся пылинки.       В груди что-то ёкнуло — тревожное и холодное. Он никогда не пропускал сеансы. Никогда.       Я резко развернулась и быстрым шагом направилась к сестринскому пункту, сердце отчаянно стучало где-то в горле.       — Химари, — голос прозвучал чуть хриплее, чем я хотела. — Где пациент из 207? Палата пуста.       Медсестра подняла на меня взгляд, и на её лице расплылась понимающая, почти радостная улыбка.       — А, Санзу Харучиё! Так он сегодня утром выписался. Часа два назад. Заведующий клиники подписал заключение, всё по протоколу. За ним приехали, на красивом таком чёрном мерседесе.       Воздух с шумом вырвался из моих лёгких. Выписался. Слово отозвалось в висках гулким эхом. Два года борьбы, срывов, тихих побед и отчаянных монологов в полутёмной палате… И всё закончилось вот так. Просто. Без последней главы.       — Я… я понимаю, — выдавила я, чувствуя, как улыбка на губах появляется сама по себе на губах, но внутри становится странно пусто. — Спасибо.       Я направилась в палату к следующему пациенту, отодвинув на потом странную пустоту внутри. Танака был одним из самых сложных подопечных. В отличие от Харучиё, который, несмотря на всё своё упрямство, хотя бы выходил на диалог, этот человек строил вокруг себя настоящую крепость из отвращения и молчания.       Стоило мне переступить порог его палаты, как в нос ударил едкий, знакомый запах. Он снова это сделал. Сидел на кровати, смотря прямо на меня и совершал мочеиспускание прямо в собственные штаны, а на его лице расплылась та самая противная ухмылка. Глаза говорили яснее любых слов: «Ну что, доктор? Справишься с этим? Сможешь до меня достучаться через вот это всё?»       Я сделала глубокий вдох, не моргнув глазами. Не позволила ни единой мышце на лице дрогнуть.       — Здравствуйте, Господин Танака, — сказала я спокойным, ровным тоном, как будто в комнате пахло свежими цветами.       Он не ответил. Просто продолжал ухмыляться, ожидая моей реакции — отвращения, раздражения, отступления.       Но это была моя работа. Я сама этого хотела. Я выбрала эту профессию именно для того, чтобы находить человека там, где другие видят только стену. Даже если эта стена была выстроена из самых низменных и отталкивающих поступков. Где-то за этой ухмылкой и вонью скрывался искалеченный болью человек. И моей задачей было не дать ему забыть, что в нём ещё осталось что-то человеческое.       Подойдя к окну, я открыла его створку, впуская в комнату поток свежего утреннего воздуха.       — Сегодня прекрасный день, — начала я, садясь на привычный стул на почтительном расстоянии. — Давайте просто поговорим.

***

      Мерседес бесшумно скользил по улицам Токио, которые за два года стали казаться чужими и слишком яркими. Санзу смотрел в окно, но видел не неоновые вывески, а скучные стены клиники. Майки, сидящий рядом молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Словно, оно говорило: «Добро пожаловать назад. В настоящий мир.»       Они ехали в клуб, шикарную вывеску для той грязи, что кипела внутри. Бонтен. Организация, в которой Санзу вырос. Та самая, что всегда балансировала на лезвии. Проституция, наркотики, заказные убийства — это было обыденностью, азбукой выживания. И он сам когда-то был частью этой машины, одним из её шестерней. И сейчас возвращался не к спасению, а к тому, с чего начал.       Машина остановилась у главного входа. Знакомая дверь распахнулась, и их встретил гул музыки и знакомый запах дорогого алкоголя, табака и чего-то металлического, что всегда витало в воздухе Бонтен.       И тут же взгляд Харучиё уткнулся в шеренгу людей, выстроившихся в прихожей. Администратор, официанты, рядовые члены организации. Сцена, от которой его сердце сжалось. Такая же, как раньше. Но не та.       Ему было непривычно и горько не видеть в первых рядах братьев Хайтани. Не слышать их едких шуток. Не видеть рядом с Раном Намико — пусть она и провела в их коллективе не так много времени, но её отсутствие било по глазам. Бонтен был другим. Без них он был просто оболочкой.       Стояли те, кто остался. Глава — Манджиро, его король, чьё спокойное лицо скрывало бурю.       Замещающий место Санзу «правой руки» — Какучё, с тем же деловым видом. Харучиё скользнул взглядом по его руке, заострив внимание на безымянном пальце — кольцо. Он мысленно ухмыльнулся: «Женился всё-таки на своей курице».       Рядом — уставший Мочи, кинувший лёгкую, почти незаметную улыбку. «Слышал, у них с женой родился второй ребёнок — сын».       И его брат, Такеоми, прислонившись к стене в своей привычной позе, с сигаретой в зубах. Дым клубился вокруг него, а взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по нему с ног до головы.       — Смотри-ка, кто вернулся с курорта, — хрипло проворчал он, выпуская струйку дыма.       Манджиро шагнул вперёд, его рука легла на плечо Харучиё, лёгкая, но твёрдая.       — Мы тебя ждали, Санзу.

***

      Дверь палаты Танаки закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком. Я сделала несколько шагов по пустынному коридору, прислонилась лбом к прохладной стене и закрыла глаза. Внутри снова бушевало тяжёлое, унылое чувство — чувство невыполненного долга. Опустошение.       И сквозь запах антисептика, которым была пропитана вся клиника, изо всех пор, с ткани моего халата, упрямо поднимался едкий запах мочи. Казалось, он въелся в меня навсегда, стал метафорой всей этой беспомощности.       В кармане тихо вибрировал телефон. Я достала его, уже предчувствуя тяжесть в животе. Одно сообщение. Новое сообщение От Хикару: «Не забудь, ужин с отцами в семь. Ресторан "Лазурный дракон". Надень то синее платье».       Сообщение на экране горело как обвинение. Каждое слово от Хикару было будто каплей яда. Надень то синее платье. Приказ. Всегда приказы.       Жених. Даже мысленно это слово вызывало тошноту. Он не «жених». Он — надзиратель. Наказание, которое мой отец подарил мне в обмен на выгодное партнёрство с его семьёй. Хикару — умело скроенная кукла, идеальный наследник для своего отца и абсолютный ноль для самого себя. Без денег, связей и папиного имени он был ничем. Пустым местом в дорогом костюме.       И я… я была его полной противоположностью. Всё, что у меня есть, я построила сама, вопреки воле отца. Моя карьера, эта работа в клинике, где я вытираю чужие душевные раны и физиологические выделения — это мой бунт. Мой островок свободы.       Но этот остров медленно поглощает океан моего несчастья.       Я машинально потрогала пальцами едва заметный синяк на ребре, скрытый под халатом. Напоминание о его «плохом настроении» пару дней назад. «Будь осторожнее» — сказал он тогда, прижимая меня к стене с такой сладкой улыбкой, что у прохожих сердце бы растаяло. — «А то оступишься».       А на его телефоне, который он «забыл» в моей сумке, я видела сообщения. От разных женщин. Циничные, похабные. Он даже не пытался это скрыть. Зачем? Я — часть сделки.       И венцом всего этого кошмара была свадьба. Дата уже была назначена, платье выбрано его матерью, зал забронирован. Мой отец сиял, предвкушая слияние капиталов. Для всех это был праздник. Для меня — приговор.       Я снова глотнула воздуха, но в нос ударил всё тот же едкий запах — смесь мочи Танаки и больничного антисептика. Ирония была горькой. Днём я пыталась достучаться до тех, кого общество считает безнадёжными, а вечером возвращалась домой к самому настоящему, красивому и респектабельному монстру, притворяясь, что всё в порядке.       Свобода заканчивалась там, где начинался порог моего дома. И с каждым днём эта граница ощущалась всё больнее.