Часть 2

      Санзу поднялся на второй этаж. Ковровая дорожка глушила шаги, но каждый его шаг отдавался в висках глухим эхом воспоминаний. Длинный коридор тянулся вперёд, упираясь в знакомую дверь. Его кабинет. Когда-то здесь всё было по-другому.       Он остановился на секунду, скользя взглядом по двум дверям напротив друг друга. Слева — кабинет Риндо, справа — Рана. Сколько раз он видел, как братья Хайтани заходили туда, перебрасываясь едкими шутками, смеясь над очередным уёбком, который задолжал Бонтен. Их голоса, такие разные, но всегда звучащие в унисон, эхом разлетались по коридору. Сейчас здесь было тихо. Слишком тихо.       В памяти всплыл другой день. Тот, когда он приставил ствол к затылку Намико. Её холодный страх, дрожащие плечи, но взгляд — дерзкий, не сломленный. Тогда он был в угаре, на очередной дозе, которая застилала глаза красной пеленой. Бесконечные дни под наркотиками сливались в один сплошной, липкий кошмар. Он не помнил половины, но эта картина — ствол, её затылок, молчаливая мольба — въелась в память намертво.       Харучиё тряхнул головой, отгоняя прошлое, и толкнул дверь своего кабинета.       Внутри было темно, лишь тусклый свет из окна, пробивающийся сквозь жалюзи, рисовал полосы на полу. Он шагнул внутрь, привычно потянулся к выключателю, но замер.       На диване, прямо посередине, развалившись словно на собственном троне, спал кто-то. Длинное тело, смуглая кожа, а из-под головы, которую парень использовал вместо подушки, выбивались нежно-розовые кудряшки. Они мягко колыхнулись, когда спящий потянулся во сне.       Санзу нахмурился. Его кабинет. Его диван. И какая-то розовая хуйня, которая устроилась тут, как у себя дома. Внутри всколыхнулось раздражение — то, которое он так хорошо помнил по старой жизни.       — Это ещё что за хуйня? — голос прозвучал резче, чем он ожидал.       Парень на диване лениво потянулся, разминая затёкшую шею. Розовые кудряшки рассыпались по плечам, когда он приподнялся на локте. Глаза — сонные, но с хитринкой — приоткрылись, моргая.       — Добрый день, начальник, — выдохнул он с ленивой, нагловатой улыбкой.       Харучиё замер. Начальник? Он всмотрелся в лицо — смуглая кожа, дурацкая улыбка, нежно-розовые кудри от куда пробивались пару чёрных прядей, которые он точно где-то видел. Память услужливо подкинула картинку: этот парень всегда стоял за спиной Рана, выполняя всю грязную работу. Рюсей Сато. Точно. Бывший помощник старшего Хайтани.       — Рюсей? — Санзу прищурился. — Ты охуел? Спать в моём кабинете!       Сато наконец сел, свесив ноги с дивана, и широко зевнул, ничуть не смущаясь.       — Извини, начальник, пока тебя ждал — задремал, — сказал он, потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — А я теперь твой личный помощник, кстати. По приказу Майки.       — Чего блять? — прошипел Харучиё.       — Ну, — Рюсей развёл руками, и на его лице расплылась ещё более широкая улыбка, — Майки сказал, что тебе будет скучно одному. Вот он и решил, что я буду при тебе. Типа, чтобы ты не грустил. И не сбежал обратно в клинику.       Санзу молчал, переваривая услышанное. Майки приставил к нему няню. Розоволосого, наглого, бывшего помощника Рана, который сейчас сидел на его диване и улыбался так, будто они были старыми друзьями.       — Ты охуел? — повторил Санзу, но в голосе уже не было прежней резкости. Только усталость. — Проваливай.       — Не могу, начальник, — Рюсей встал и оказался выше Санзу почти на голову. — У меня теперь обязанности. Докладывать о твоём состоянии, помогать в работе, развлекать… — он задумался, почесав затылок. — И, кажется, следить, чтобы ты не начал снова нюхать всякую дрянь. Такой вот план.       Санзу посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Рюсей не отвёл глаз — в них не было ни страха, ни подобострастия. Только это дурацкое, почти детское любопытство.       — Если ты сейчас же не выйдешь за дверь, — тихо сказал Санзу, — я сломаю тебе челюсть.       — Выйду, выйду, — легко согласился Рюсей, направляясь к выходу. Но у двери обернулся. — Только учти, начальник. Я быстро бегаю. И кричу громко. Так что если что — сразу прибегут.       Он подмигнул и скользнул в коридор, оставив Санзу одного в полумраке кабинета.       Санзу тяжело опустился в кресло, провёл рукой по лицу. Рюсей. Майки приставил к нему Рюсея. Значит, ему не доверяют. Или… перестраховываются. А может, Майки просто хотел, чтобы рядом был кто-то, кто не даст ему снова провалиться в ту же яму.       Он откинулся в кресле, закрыл глаза и попытался услышать себя. Но внутри по-прежнему была только пустота.

***

      Когда я закончила со своими подопечными, внутри всё ещё саднило чувство недосказанности. Танака, как всегда, оставил после себя липкое послевкусие бессилия. Рю, молодой парень с героиновой зависимостью, сегодня впервые заплакал — и это было похоже на маленькую победу. Но мысль о пустой палате номер 207 не отпускала.       Под конец рабочего дня, когда коридоры клиники погрузились в тот особенный, вечерний полумрак, я решилась. Сняла белый халат, повесила его на крючок в своём кабинете, но вместо того чтобы собираться домой, направилась в противоположный конец здания — к кабинету главного врача.       Доктор Като был пожилым мужчиной с седыми висками и усталыми, но цепкими глазами. Он возглавлял клинику «Рэй» уже пятнадцать лет и славился своей принципиальностью. Именно поэтому новость о внезапной выписке Харучиё казалась мне ещё более странной.       Я постучала.       — Войдите, — раздался спокойный, чуть скрипучий голос.       — Добрый вечер, доктор Като, — я прикрыла за собой дверь и сделала шаг в кабинет. — Можно вас на минуту?       Он отложил бумаги и снял очки, вопросительно глядя на меня поверх стола.       — Доктор Ямада. Что-то случилось? Вы выглядите озабоченной.       Я присела на стул напротив, собираясь с мыслями.       — Сегодня утром я пришла на сеанс к Санзу Харучиё, — начала я, стараясь говорить ровно. — Но его палата была пуста. Медсёстры сказали, что его выписали. Сегодня же.       Доктор Като кивнул, не выказывая удивления.       — Всё верно. Документы подписаны сегодня утром.       — Но почему? — я подалась вперёд, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — У него было запланировано минимум ещё три сеанса. Я не получила никакого уведомления. Никто не согласовывал со мной его выписку. Это противоречит протоколу.       Като вздохнул, откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. В его взгляде мелькнуло что-то — не то сожаление, не то усталость человека, который давно привык, что медицина не всегда идёт рука об руку с законом.       — Акари, — сказал он мягко, но с металлическими нотками в голосе. — Вы умная девушка и прекрасный специалист. Поэтому вы должны понимать, что за стенами этой клиники существует реальность, которая иногда сильнее протоколов.       — О чём вы? — я почувствовала, как в груди разливается холод.       Доктор Като потянулся к папке, лежащей на краю стола, и подвинул её ко мне.       — У Санзу Харучиё есть влиятельные покровители. Очень влиятельные. Они позаботились о том, чтобы формальности были улажены. Все необходимые подписи — включая мою — уже стояли. Я… не мог отказать.       Я открыла папку. Внутри лежало заключение, подписанное главным врачом и… ещё кем-то. Какая-то организация, название которой ничего мне не говорило, но печать выглядела официально. Слишком официально.       — Его забрали, — тихо сказала я, поднимая глаза на Като. — Его просто… забрали?       — Скажем так, — врач положил очки на стол и посмотрел на меня внимательно, почти отечески. — Его ждут дела, Акари. Дела, которые важнее нашего расписания. Я знаю, что вы привязались к этому пациенту…       — Я не привязалась, — перебила я слишком резко. — Я профессионально выполняла свою работу. И эта работа требует завершённости. Три сеанса — это не просто цифры. Это этапы. Без них вся терапия теряет смысл.       — Может быть, — Като не стал спорить. — Но иногда жизнь врывается в наши планы быстрее, чем мы успеваем поставить точку.       Я закрыла папку и отодвинула её обратно.       — Кто его забрал? — спросила я, хотя уже догадывалась. Чёрный мерседес. Человек, который ждал у ворот.       Доктор Като помолчал, словно решая, стоит ли говорить.       — Вы знаете имя Сано Манджиро? — тихо спросил он.       Я замерла. Сано Манджиро. Это имя было известно даже тем, кто далёк от преступного мира.       — Я слышала, — ответила я осторожно.       — Он был лично у ворот, чтобы забрать Харучиё, — сказал Като. — Акари, поверьте мне: в такие игры лучше не вступать. Ваш пациент теперь в других руках. И, надеюсь, эти руки… не сделают ему хуже.       Я встала, чувствуя тяжесть в ногах. Два года. Два года работы. И всё закончилось не финальным сеансом, где мы подводим итоги, а пустой палатой и подписанным под давлением заключением.       — Спасибо, что сказали правду, доктор Като, — произнесла я, направляясь к двери.       — Доктор Ямада, — окликнул меня он. — Будьте осторожны. Такие пациенты, как Харучиё… они оставляют след. Иногда глубже, чем нам хотелось бы.       Я не ответила. Вышла в коридор, прижалась спиной к прохладной стене и закрыла глаза.       Сано Манджиро. Бонтен. Преступная организация, о которой говорили шёпотом.       И Санзу Харучиё — мой пациент, который два года учился смотреть на мир без ненависти — вернулся в это осиное гнездо.       Я достала телефон. Экран горел сообщением от Хикару: «Опоздаешь — я разозлюсь».       Синяк под халатом ныл тупой, ноющей болью.       Я посмотрела на дверь кабинета Като, потом — на длинный коридор, в конце которого когда-то была палата номер 207.       Он ушёл. И унёс с собой что-то, что я не успела дописать в своей карте. Что-то, что теперь будет сниться мне по ночам — белые стены, покачивающаяся нога и взгляд в потолок.       Я убрала телефон в карман и пошла к выходу. Хикару ждал. Свадьба ждала. Жизнь, которую я не выбирала, ждала.       Но где-то там, за стенами клиники, в мире теней и крови, жил человек, который, возможно, единственный понимал, что значит быть в клетке. И теперь он был на свободе.       А я — нет.       Я вышла на улицу. Вечерний Токио встречал меня привычной суетой — сигналы машин, голоса прохожих, неоновая подсветка вывесок, которая только начинала разгораться в наступающих сумерках. Но для меня всё это было фоновым шумом, не проникающим внутрь.       Я подняла руку, и почти сразу рядом остановилось жёлтое такси. Название компании на двери, вежливый водитель, автоматически открывающаяся дверь — всё как всегда. Ничего особенного.       — Куда едем? — спросил водитель, когда я устроилась на заднем сиденье.       — В Сибуя, — ответила я, назвав адрес. — На пересечение с парком Миясита.       Водитель кивнул и плавно влился в поток машин.       Я откинулась на спинку, глядя в окно на мелькающие огни. В голове всё ещё крутился разговор с доктором Като. Сано Манджиро. Бонтен. И Харучиё, которого вырвали из привычной рутины, как сорняк из земли — с корнем, но без завершения. Наверное, это впервые, когда я так переживаю за пациента.       Три сеанса. Всего три. Этого хватило бы, чтобы закрепить результат, чтобы он ушёл из клиники не с чувством брошенности, а с ощущением завершённого этапа. Теперь же… теперь он снова провалился в ту жизнь, где пустота внутри не лечится беседами и блокнотами.       Такси остановилось на светофоре. Я посмотрела на витрину магазина, где манекен в ярко-красном платье застыл в неестественной позе. Красиво. Но фальшиво. Как моя жизнь.       Через двадцать минут такси свернуло в тихий жилой квартал. Здесь не было суеты центра — только аккуратные дома, ухоженные деревья вдоль тротуаров и тишина, которую нарушала лишь редкая машина.       — Приехали, — сказал водитель.       Я расплатилась, вышла из такси и подняла глаза на здание. Четырнадцать этажей, стекло и бетон, современный дизайн. Моя квартира на седьмом этаже с видом на небольшой парк. Подарок родителей за успешное окончание университета. Символ их гордости — и их контроля. Хоть они и не рады моей профессии. Отец мечтал, что я стану престижным адвокатом. Или же, буду как Хикару, продолжать семейный бизнес, но сердце решило иначе — лечить души других.       Я вошла в подъезд, поздоровалась с консьержкой, вызвала лифт. Двери закрылись, и на секунду я осталась одна в зеркальной коробке, где каждая стена отражала мою усталую фигуру в строгой одежде.       Седьмой этаж. Ключ повернулся в замке с мягким щелчком.       Квартира встретила меня тишиной. Идеальный порядок, который я навела ещё несколько дней назад. Белые стены, минималистичная мебель, книги на полках, никакого беспорядка. Чисто. Стерильно. Почти как в клинике.       Я сбросила туфли у порога, прошла в гостиную и опустилась на диван, не зажигая свет. Сумерки за большими окнами окрашивали комнату в серо-синие тона.       На журнальном столике лежал конверт. Я знала, что в нём — приглашения на свадьбу. Тиснёная бумага, золотые буквы, дата, которая всё ближе.       Я не открывала конверт. Не могла.       Вместо этого я достала телефон и снова посмотрела на сообщение от Хикару. Синее платье. Ужин с отцами. Семейный совет, где решают мою судьбу, пока я сижу и улыбаюсь.       Я отложила телефон, подошла к окну и прислонилась лбом к прохладному стеклу. Внизу горели огни квартир, чьих-то жизней, чьих-то историй. Где-то там, возможно, сейчас пили виски в клубе «Бонтен», говорили о делах, смеялись или молчали с оружием под столом.       А Харучиё — мой бывший пациент — стоял посреди этого ада и пытался понять, куда исчезло то, что он строил два года.       Я закрыла глаза.       На столе завибрировал телефон. Новое сообщение от Хикару: «Напомни, какой у тебя адрес? Заеду завтра утром. Поедем выбирать кольца».       Кольца.       Я представила его палец с обручальным кольцом, который сжимает мою руку так, что остаются синяки. Представила свою руку с кольцом — красивым, дорогим, ненавистным.       «Сибуя. Парк Миясита», — написала я сухо. Не стала уточнять адрес. Пусть ищет. Это его игра.       Я убрала телефон, прошла на кухню, налила воды. Лёд звенел о стенки стакана, и этот звук был единственным, что нарушало тишину.       Завтра будет новый день. Новые пациенты. Новые попытки достучаться до тех, кто заперт в себе.       Но палата номер 207 будет пуста. И каждый раз, проходя мимо, я буду вспоминать белый потолок и покачивающуюся ногу.       Я подошла к книжной полке, где между томами по психологии стояла маленькая фигурка совы — подарок от одного из пациентов, который выписался три года назад и прислал открытку на Новый год. Он смог. Он выбрался.       А смог ли Харучиё?       Я выключила свет в гостиной и пошла в ванную. Вода была горячей, почти обжигающей. Я стояла под душем, смотрела, как капли стекают по телу, и думала о том, что сегодня — как и вчера, и как будет завтра — я играю роль. Хорошая дочь. Идеальная невеста. Профессиональный психотерапевт.       Но кто я на самом деле?       Я выключила воду, завернулась в полотенце и посмотрела в запотевшее зеркало. Сквозь разводы на меня смотрела девушка с янтарными глазами, в которых застыла усталость, неподвластная возрасту.       — Ты справишься, — сказала я своему отражению. — Ты всегда справляешься.       Но впервые за долгое время я не была в этом уверена.       Я легла в кровать, но сон не приходил. В голове крутились обрывки сеансов, его голос, иногда злой, иногда почти по-детски растерянный. И тот момент, когда он взял меня за запястье и сказал: «В этой дыре ты единственная, с кем я могу адекватно общаться».       Я закрыла глаза и прошептала в пустоту:       — Надеюсь, у тебя всё получится, Харучиё. Правда. Надеюсь…       А за окном плыли огни Токио — равнодушные, бесконечные, яркие. Город, который никогда не спит. Город, где встречи случаются случайно, а расставания — неизбежно.       Я задремала под монотонный гул города за окном. Веки отяжелели, мысли начали путаться, превращаясь в бесформенные обрывки — белые стены, зелёные глаза, покачивающаяся нога в такт невидимой мелодии. Я почти провалилась в забытье, где не было ни клиники, ни Хикару, ни синего платья, которое ждало в шкафу.       Резкий, разрывающий тишину звонок заставил меня подскочить в кровати.       Сердце пропустило удар, затем забилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Я потянулась к журнальному столику, пальцы дрожали, когда я взяла телефон. Экран горел ненавистным именем.       Хикару.       Глубокий вдох. Ещё один. Я приняла вызов.       — Где ты?! — голос ворвался в ухо резким, шипящим шёпотом, в котором клокотала злоба. — Мы ждём только тебя!       Я отстранила трубку, словно боялась, что он может ударить меня и через динамик.       — Я… — голос сел, я прочистила горло. — Я еду. Задержалась в клинике.       — Задержалась?! — Хикару издал звук, похожий на смесь смеха и рыка. — Своими придурками? Отец уже полчаса сверлит меня взглядом! Ты хоть представляешь, как я из-за тебя выгляжу? Вся семья собралась! А она, видите ли, задержалась!       Каждое слово било меня по лицу, оставляя невидимые синяки.       — Я буду через сорок минут, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Бесполезно. Я знала, что разозлить его ещё больше нельзя, но и угодливость была смертным приговором.       — Сорок? — ядовито переспросил он. — У тебя десять. Я звоню через десять минут — и ты должна быть на выходе. И чтобы платье было на тебе! То, которое я сказал. Не вздумай выдумывать.       — Но я не успею…       — Успеешь, — перебил он и бросил трубку.       Гудки. Короткие, злые, как приговор.       Я опустила руку с телефоном, глядя на тёмный экран. Десять минут. Я посмотрела на себя — домашняя футболка, мокрые волосы, которые я даже не высушила после душа.       Я могла бы крикнуть в ответ. Сказать, что он никто. Что я не его собственность. Что эта свадьба — фарс. Но слёзы не пришли. Осталась только глухая, тягучая пустота, похожая на ту, что я видела в глазах своих пациентов в их первые сеансы. Когда человек уже не борется. Когда просто плывёт по течению, потому что бороться слишком больно.       Я встала. Ноги были ватными. Прошла в спальню, открыла шкаф. Синее платье висело на отдельной вешалке — длинное, шёлковое, цвета полуночи. Красивое. Дорогое. Мать выбрала. Хикару одобрил.       Я сняла его с вешалки, чувствуя пальцами прохладную ткань. Скинула футболку. Надела платье. Оно село идеально — потому что его шили на заказ.       Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела чужая девушка — бледная, с тёмными кругами под глазами, в платье, которое пахло чужим выбором, чужой жизнью, чужим будущим.       Я взяла телефон, сунула его в клатч. Посмотрела на свою квартиру — мой маленький мир, где я могла быть собой. Где пахло не мочой и антисептиком, а сушёной лавандой на полке. Где книги по психологии соседствовали с дешёвым детективом, купленным в аэропорту. Где я была просто Акари, а не «невеста Хикару» и не «доктор Ямада».       Ключи. Телефон. Клатч.       Я вышла в подъезд, вызвала лифт. В зеркальных стенах лифта плыло моё отражение — синее платье, бледное лицо, руки, сжимающие клатч так, что побелели костяшки.       Улица встретила меня вечерней прохладой. Я подняла руку — такси нашлось быстро. Чёрная машина остановилась рядом, водитель вопросительно посмотрел на меня.       — В ресторан «Лазурный дракон», — сказала я, назвав адрес.       Такси тронулось. Телефон завибрировал снова.       «Семь минут.»       Я не ответила. Просто смотрела в окно, как мимо проплывают огни Токио — жёлтые, белые, красные. Город жил своей жизнью, не замечая моей маленькой трагедии.       Я прижала ладонь к стеклу. Оно было холодным. Как моё будущее.       Я закрыла глаза и на секунду позволила себе представить другой мир. Где нет Хикару, где я не сижу в такси, спеша на ужин с семьёй, которая меня сдала. Где я просто иду домой после работы, пью зелёный чай в тишине и никому ничего не должна.       И вдруг перед глазами возникло другое лицо. Не Хикару.       Харучиё. С его усталыми, внимательными глазами. С его вопросом: «Вам не хочется иногда просто закричать?»       Я сжала губы, чтобы не закричать прямо здесь, в такси.       — Приехали, — сказал водитель, останавливаясь у ярко освещённого входа.       Я расплатилась, вышла, подняла глаза на вывеску. Ресторан «Лазурный дракон» — место, где мою жизнь будут решать за меня. Снова.       Я шагнула вперёд, чувствуя, как каблуки цокают по мраморным плитам.       И в этот момент телефон завибрировал снова. Одно короткое слово:       «Дверь.»       Хикару смотрел на меня из стеклянной двери ресторана. Взгляд — колючий, недовольный. Его губы шевелились — наверное, снова шипел. Но через толстое стекло слов не было слышно. Только его тень, падающая на асфальт.       Я переступила порог.       — Ты видела, сколько время? — прошипел он, схватив меня за локоть и втягивая внутрь. — Идём. Отец уже закипает. Будешь улыбаться и кивать. Усекла?       Я кивнула, не поднимая глаз.       — Отлично, — он толкнул меня к столику, где за белой скатертью сидели наши родители — важные, довольные, будто подписали не брачный контракт, а сделку века.       Мой отец поднял бокал, улыбнулся мне — той самой улыбкой, которая когда-то казалась тёплой, а теперь ощущалась как пощёчина.       — Наша невеста! Наконец-то!       Мать посмотрела на мой наряд и едва заметно одобрительно кивнула.       Я села на своё место. Синее платье шелестело при каждом движении.       «Улыбайся и кивай», — повторила я про себя.       Я улыбнулась. Я кивнула.       И внутри, где-то глубоко, где прячется настоящая Акари, что-то треснуло. Как лёд весной. Как стена, которую строят годами, а рушится она в один миг.       Я вспомнила его голос: «Может, иногда стоит его потерять. Лицо. Чтобы потом найти новое.»       Но моё новое лицо уже выбрали за меня. И менять его не собирались.       Отец поднял бокал, произнося тост. Я не слушала. Голос его лился где-то на периферии, смешиваясь с приглушённым звоном столовых приборов и вежливым смехом матерей. Я механически поднесла свой бокал к губам, сделала крошечный глоток — игристое вино обожгло горло.       А потом я почувствовала взгляд.       Тяжёлый, изучающий. От него нельзя было отмахнуться, как от голоса Хикару или щебетания будущей свекрови. Я подняла глаза и встретилась с отцом.       Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но взгляд… взгляд скользнул по моему плечу, задержался на секунду, а затем переместился на внутреннюю сторону руки — туда, где скрывался пожелтевший, уже едва заметный синяк. Он заметил. Конечно, он заметил. Отец всегда был наблюдательным — это качество сделало его успешным бизнесменом.       Моё сердце пропустило удар.       Я машинально приобняла себя за плечи, неловко, почти по-детски, прикрывая то место, которое он рассматривал. Натянула на губы улыбку — ту самую, дежурную, которую репетировала перед зеркалом сотни раз.       — Всё хорошо, солнышко? — его голос был тихим, почти нежным, но в нём сквозило что-то, от чего мне захотелось провалиться сквозь землю. — Выглядишь…       — Устала, — перебила я слишком быстро. — Всё хорошо, ото-сан.       Он помолчал. Его глаза всё ещё были прикованы к моей руке, которую я так неуклюже прикрывала. В них мелькнуло что-то — может быть, вина? А может, просто мимолётное сомнение, которое он тут же задавил в себе, как делал всегда.       — Много работы в клинике? — спросил он, возвращаясь к роли заботливого отца.       — Да, — ответила я, чувствуя, как под платьем выступает холодный пот. — Сложный пациент. Но всё в порядке.       Хикару, сидящий рядом, даже не повернул головы. Он что-то оживлённо обсуждал со своим отцом — контракты, инвестиции, что-то важное, что-то, что имело цену. В отличие от меня. От моего синяка. От моей улыбки.       Мать посмотрела на меня, потом на отца, потом снова на меня. Её губы сжались в тонкую линию, но она ничего не сказала. Только взяла бокал и сделала большой глоток.       Я опустила руки на колени, под стол, где никто не видел, как они дрожат.       «Всё хорошо, ото-сан», — сказала я.       Всё хорошо. Правда.       Просто синяк. Просто жених. Просто жизнь, которую я не выбирала.       Я снова улыбнулась. И кивнула.       Отец отвернулся, снова поднял бокал и присоединился к разговору о делах. Моя рука перестала болеть. Синяк почти прошёл. Скоро появится новый. А потом ещё один.       Я знала это. Но делала вид, что ничего не происходит.       Потому что так удобнее. Потому что бизнес отца важнее. Потому что до свадьбы осталось три недели, и ничто не должно её омрачить.       Даже я.       Особенно я.       Ужин подошёл к концу. Тарелки унесли, бокалы опустели, вежливые улыбки истончились до такой степени, что стали почти прозрачными. Родители обменялись прощальными рукопожатиями, мать поцеловала меня в щёку — сухими, пахнущими пудрой губами — и шепнула на ухо: «Ты сегодня прекрасно выглядела. Не подвела нас».       Я не спросила, что именно она имела в виду — платье, улыбку или молчаливое согласие на всё, что происходит. Я просто кивнула.       Отец в последний раз посмотрел на меня, задержав взгляд на моей руке, и ничего не сказал. Только тяжело вздохнул и отвернулся.       Мы вышли на улицу. Ночной воздух ударил в лицо свежестью, смешанной с запахом выхлопных газов и городской пыли. Хикару уже тыкал в телефон, даже не глядя на меня.       — Такси через пять минут, — бросил он, не поднимая головы.       Я молча встала рядом, глядя, как мимо проносятся машины. Он стоял слишком близко — я чувствовала запах его одеколона, резкий, вонючий, и внутри всё сжималось от отвращения.       Чёрное такси остановилось у обочины. Хикару открыл дверь и жестом велел мне садиться первой. Я села, он плюхнулся рядом, даже не убрав телефон от уха. Он кому-то звонил. Или ему звонили.       — Да, сейчас выезжаю, — говорил он в трубку, усмехаясь. — Да, эта дура уже едет домой. Я к тебе через полчаса максимум.       Я отвернулась к окну, делая вид, что не слышу. Водитель молчал, включил счётчик.       — Адрес какой? — спросил он, оглядываясь на нас.       — Сначала в Сибуя, к парку Миясита, — сказала я. — А потом… — я замолчала, не зная, куда он поедет дальше.       — В Роппонги, — бросил Хикару, не отрываясь от телефона. — Клуб «Аполлон».       Водитель кивнул и тронулся с места.       Такси поехало. Свет фонарей полосами проплывал по салону, выхватывая из темноты лицо Хикару — его самодовольную ухмылку, блестящие карие глаза, пальцы, быстро стучащие по экрану.       Он переписывался с кем-то. Я видела краем глаза. Какие-то смайлики, поцелуйчики, фотографии. Его пальцы скользили по экрану с такой лёгкостью, с такой привычной небрежностью, словно он делал это каждый день. Что, впрочем, было правдой.       — Соскучилась? — прошептал он в трубку, и голос его стал вдруг мягким, почти нежным — таким, каким он никогда не говорил со мной. — Я сейчас заеду, не скучай, детка.       Я сжала клатч так, что ногти впились в кожу. В груди разрасталась горечь, но не от ревности — я не любила его, чтобы ревновать. От унижения. От того, что он даже не пытался скрыть. Он наслаждался этим. Моей беспомощностью. Тем, что я сижу рядом и молчу, потому что не могу ничего сказать. Потому что если скажу — он ударит. Потому что если не промолчу — отец будет разочарован. Мать — обесчещена. Сделка — расторгнута.       — Да, мясистая такая, сиськи до подбородка, — продолжал он в трубку, усмехаясь. — Не, эта худая, как палка. Не мой типаж.       Он говорил обо мне. Я знала. Он хотел, чтобы я слышала.       Я посмотрела в окно. Город плыл мимо — яркий, чужой, равнодушный. На светофоре такси остановилось, и в стекле отразилось моё лицо — бледное, с потухшими глазами, в этом дурацком синем платье, которое выбрала не я.       — Скоро приеду, — сказал он и сбросил звонок.       — Как твоя клиника? — вдруг спросил он, глядя на меня с прищуром. — Всё ещё возишься с этими отбросами?       — Это моя работа, — ответила я, не поворачиваясь.       — Работа, — хмыкнул он. — Могла бы дома сидеть, как нормальная баба. Но тебе же неймётся. Таких, как ты, лечить надо.       Я промолчала.       — Ладно, — он откинулся на спинку и закрыл глаза. — Разбудишь, когда приедем.       Такси свернуло в мой квартал. Хикару даже не пошевелился. Я заплатила за себя — он даже не предложил. Водитель вопросительно посмотрел на меня, потом на него, но ничего не сказал.       — Я выхожу, — сказала я, открывая дверь.       — Ага, — буркнул он, не открывая глаз. — Завтра в десять у меня встреча с твоим отцом. Как выберем кольца — поедешь со мной.       — Хорошо, — ответила я.       Я вышла из такси, и дверь захлопнулась за мной. Машина тут же уехала — в Роппонги, в клуб «Аполлон», к той самой «мясистой с сиськами до подбородка».       Я стояла на пустынной улице, сжимая клатч, глядя вслед удаляющимся красным огням.       Он не оглянулся. Ни разу.       Я подняла голову к небу — звёзд не было, только сплошная серая пелена смога и городских огней.       «Не подвела нас», — вспомнились слова матери.       Я улыбнулась — криво, болезненно, не для кого-то, а для себя. Или для того, чтобы не заплакать.       — Отлично, — прошептала я. — Просто отлично.       Я вошла в подъезд, вызвала лифт, поднялась на седьмой этаж. Квартира встретила меня тишиной и запахом лаванды — таким мирным, таким неправильным после всего этого вечера.       Я скинула туфли, прошла в спальню, стянула с себя синее платье и бросила его на пол. Оно упало лужей шёлка у кровати — красивое, дорогое, ненавистное.       Я легла в кровать, уставилась в потолок.       Белый. Стерильный. Как в клинике.       Я закрыла глаза.       «Завтра в десять…»       Я не хотела думать о завтра. Я хотела уснуть и никогда не просыпаться.       Но сон не приходил. В голове крутился его голос — Хикару, который шептал в трубку: «Соскучилась?» — и другой голос, Харучиё: «Вам не хочется иногда просто закричать?»       Я не закричала.       Я только сжала подушку и прошептала в темноту:       — Хочется.       Но никто не услышал.