Глава 2: Овсянка на серебре

      К трем годам Гарольд уже твердо уяснил: мир за пределами его детской не просто велик, он иерархичен и строго упорядочен. Площадь Гриммо не была обычным домом — это был живой организм, который дышал пылью веков и требовал безукоризненного соблюдения правил. Каждое его утро начиналось не с яркого солнца, а с приглушенного серого света, который с трудом пробивался сквозь тяжелые, расшитые серебром портьеры, и сухого, едва слышного шарканья ног Кричера.       Домовик появлялся в комнате ровно в семь, принося с собой медный таз с обжигающе горячей водой, в которой плавали лепестки морозника — для бодрости духа и ясности взора. Завтрак проходил в малой столовой, где царил вечный полумрак. Стены здесь были затянуты потемневшим шелком, а гобелены с изображениями охоты на единорогов в лунном свету казались окнами в иной, более жестокий мир. Гарольд сидел на своем месте — массивном стуле с высокой, прямой спинкой, вырезанной из черного дерева. Его ноги еще не доставали до пола, но он сидел неподвижно, сложив руки на коленях. Его иссиня-черные волосы, уже начавшие отрастать, были тщательно зачесаны назад и зафиксированы легким магическим составом, открывая миру его бледный лоб и шрам, который теперь выглядел как тонкая, почти изящная росчерк-молния.       – Спина, Гарольд, - раздался сухой, как хруст сухого пергамента, голос Вальбурги. Она сидела во главе стола, окутанная облаком аромата черного чая и старой магии. В её руках был «Ежедневный пророк», который она читала с таким выражением лица, будто видела в заголовках личные оскорбления.       – Блэки не сутулятся даже в колыбели, а перед лицом завтрака — тем более. Осанка — это первый барьер между тобой и хаосом окружающего мира.       Гарольд мгновенно выпрямился так, что позвоночник превратился в натянутую струну. Он взял маленькую серебряную ложку, украшенную гербовой гравировкой. Металл был холодным, но он привычно согрел его пальцами. Овсянка в его тарелке, сваренная на молоке с добавлением костяной муки и капли укрепляющего зелья, дымилась, испуская сладковато-травяной аромат. Мальчик ел методично, стараясь, чтобы серебро ни разу не звякнуло о тончайший фарфор. В этой тишине звук удара ложки о тарелку показался бы громом небесным.       Для Гарольда это была не просто еда. Это было первое ежедневное упражнение на контроль. Каждый глоток, каждое движение челюсти — всё должно было быть бесшумным.       – Бабушка, - тихо, почти шепотом произнес мальчик, когда тарелка опустела наполовину. – Сириус сказал, что сегодня, если тени будут благосклонны, мы посетим библиотеку.       Вальбурга медленно, с достоинством опустила газету. Её глаза, похожие на два застывших кусочка льда, впились в лицо внука. Она изучала его долго, будто проверяя, не осталось ли на его губах следа от еды.       – Твой крестный иногда забывает, что библиотека — это не игровая комната, а святилище, - произнесла она, и в её голосе послышался звон стали. – Но основы каллиграфии и история Великих Домов не терпят отлагательств. Ты должен знать каждое имя на нашем Древе так же хорошо, как свои пальцы. Знание — это власть, Гарольд. Оно защищает лучше, чем любой щит, и ранит больнее, чем любое проклятие.       В этот момент в дверях появился Сириус. Он выглядел как всегда — чуть более растрепанным, чем позволял этикет, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки, что заставляло Вальбургу кривить губы в презрительной усмешке. Он подмигнул Гарольду, но, поймав взгляд матери, тут же принял более официальный вид.       – Идем, Сохатик, - Сириус протянул руку, и Гарольд с готовностью соскользнул со стула. – Сегодня мы начнем с самого интересного. Я покажу тебе, как заставить перья писать правду, даже если они того не хотят. Конечно, если леди Блэк не возражает против небольшой практики.       – Я не возражаю, если к обеду Гарольд предоставит мне чистовую копию нашего девиза на латыни. Без единой помарки, - бросила Вальбурга, снова скрываясь за листами газеты.       Гарольд шел по длинному коридору, держась за руку Сириуса. Он чувствовал во рту металлический привкус серебряной ложки и понимал: на площади Гриммо даже воздух пропитан обязанностями. Он уже не был просто ребенком. Он был Наследником, и каждый его шаг, начиная с утренней овсянки, вел его к трону, который еще пред стояло занять.