Глава 3: Колыбельная на парселтанге

      Ночи на площади Гриммо никогда не были по-настоящему тихими. Дом номер двенадцать жил своей собственной, скрытой от посторонних глаз жизнью: где-то в глубине стен вздыхали старые перекрытия, под потолком колыхалась вековая пыль, а портреты предков вели бесконечные споры, затихая лишь к самому рассвету. Гарольд, которому шел четвертый год, быстро научился различать эти звуки. Для него они были не пугающими, а скорее успокаивающими - свидетельством того, что он находится внутри огромной, древней и очень сильной крепости.       В ту ночь в комнате было особенно холодно. Сквозняк, пробравшийся сквозь невидимые щели в тяжелой оконной раме, заставил пламя свечей на каминной полке дрожать и выбрасывать длинные, причудливые тени. Гарольд лежал под своим неизменным одеялом из акромантулового шёлка, глядя, как на потолке сплетаются в причудливом танце темные силуэты.       Его шрам снова ныл - не резкой болью, а тягучим, раздражающим зудом. Мальчик чувствовал, как внутри него что-то ворочается, что-то древнее и холодное, требующее выхода.       – С-с-сай... ха-с-с-с... - сорвалось с его губ прежде, чем он успел об этом подумать.       Звук не был похож на человеческую речь. Это не был крик или плач. Это был сухой, вибрирующий шелест, подобный тому, как сухая чешуя трется о прибрежный песок. Гарольд сам вздрогнул от собственного голоса, но тут же ощутил странное, почти экстатическое облегчение. Боль в шраме мгновенно утихла, сменившись приятной прохладой.       В углу комнаты, прямо над дверью, находился искусно вырезанный барельеф - часть лепнины, изображавшая геральдических змей Дома Блэк. В полумраке казалось, что их каменные глаза вспыхнули тусклым светом. Гарольд сел в кровати, не отрывая взгляда от змей.       – С-с-а-с-са-х... тх-э... - снова прошептал он, пробуя необычные звуки на вкус. Язык слушался его идеально, изгибаясь в гортани так, как не требовал ни один урок латыни у Вальбурги.       Ему казалось, что он не просто издает звуки, а плетет невидимую сеть, которая соединяет его с тенями в комнате. Тени послушно замирали, стоило ему сделать паузу, и начинали медленно колыхаться в такт его шипению. Это была его личная, тайная магия - колыбельная, которую он пел сам себе, чувствуя, как древняя сила дома одобрительно вздыхает в ответ.       – Гарольд? - дверь тихо скрипнула, и в комнату вошел Сириус. Он держал в руке зажженную свечу, и её свет выхватил его встревоженное лицо. – Я слышал какой-то звук... Ты звал меня?       Мальчик мгновенно замолчал. Он посмотрел на крестного, и на мгновение его зрачки показались Сириусу неестественно узкими, как у рептилии, но в следующую секунду видение исчезло. Перед ним снова был просто бледный ребенок с огромными зелеными глазами.       – Нет, Бродяга, - тихо ответил Гарольд, используя их тайное домашнее прозвище. – Я просто разговаривал с тенями. Они сказали, что сегодня будет снег.       Сириус подошел к кровати и присел на край, внимательно вглядываясь в лицо мальчика. В его душе боролись два чувства: гордость за очевидную силу крестника и ледяной страх перед тем, что именно могло вызвать этот странный, шелестящий звук, который он услышал из коридора. Он слишком хорошо помнил, кто еще в магическом мире владел этим «даром».       – Тени иногда рассказывают интересные вещи, - Сириус постарался, чтобы его голос звучал ровно, и поправил шёлковое одеяло. – Но помни, Гарольд: не всеми секретами стоит делиться даже с близкими. Некоторые сокровища лучше хранить за плотно закрытыми дверями.       – Я знаю, - Гарольд кивнул, и в его взгляде промелькнула такая мудрость, от которой Сириусу стало не по себе. – Это мое сокровище. Оно звучит как... как шелк.       Когда Сириус ушел, забрав с собой свет свечи, Гарольд снова откинулся на подушки. Он знал, что Вальбурга оценила бы этот дар, но инстинкт, проснувшийся вместе с шипением, подсказывал ему: молчание - это самая крепкая броня. Он заснул, продолжая беззвучно шевелить губами, выводя в пустоте холодные, змеиные узоры своей первой настоящей тайны.