Глава 7: Мальчик без очков

      К семи годам Растабан окончательно привык к тому, что мир вокруг него был предательски размытым, стоило объектам отодвинуться дальше вытянутой руки. Лица расплывались в бледные пятна, а корешки книг в библиотеке сливались в единую коричнево-золотую массу. Сириус иногда с затаенной грустью вспоминал о круглых очках Джеймса, которые тот вечно поправлял на переносице, но Вальбурга лишь презрительно поджимала губы при этих словах. Для неё любая физическая неполноценность была досадным, почти оскорбительным недоразумением, которое магия чистой крови обязана была исправить каленым железом ритуалов. Площадь Гриммо не терпела мутных, неуверенных взглядов; здесь каждый темный угол должен был находиться под прицелом ясного и хищно-острого взора.       – Мы не будем надевать на тебя эти нелепые магловские стекляшки, Растабан, - отрезала Вальбурга холодным, промозглым утром, когда они спустились в подвальный ритуальный зал, где камни стен всегда казались влажными от избытка магии. – Блэки не смотрят на мир сквозь жалкие преграды. Если твои глаза слабы от рождения — мы дадим им первобытную силу древних ночных хищников.       Помещение было до краев наполнено тяжелым, дурманящим ароматом жженого можжевельника и горьких, сухих трав. В самом центре, на массивном каменном возвышении, иссеченном рунами, стояла чаша из темного хрусталя. В ней лениво мерцала вязкая, серебристая жидкость — драгоценные слезы феникса, смешанные с концентрированной вытяжкой из глаз горного сокола и каплей густой крови самого Растабана.       Сириус неподвижно стоял в густой тени у входа, крепко скрестив руки на груди. Он выглядел непривычно бледным и взволнованным: он знал, что ритуал «Зоркого сокола» — это испытание не только для плоти, но и для духа. Оно требовало от ребенка колоссальной, почти нечеловеческой выдержки.       – Помни, Растабан, - негромко, с едва заметной дрожью в голосе произнес Сириус. – Свет будет не просто светить, он будет жечь. Тебе покажется, что твои глазницы заливают расплавленным свинцом, но ты не смеешь закрыть их. Ни на мгновение. Ты должен впитать это яростное сияние до самой последней, крошечной искры.       Мальчик лишь коротко кивнул, чувствуя, как внутри него поднимается холодная волна привычного спокойствия. Он медленно подошел к чаше. Вальбурга начала нараспев читать заклинания на староанглийском — языке настолько гортанном и древнем, что сами стены подвала начали мелко вибрировать, осыпая пол пылью и каменной крошкой.       – Наклонись, Наследник, - властно скомандовала она.       Как только серебристая взвесь коснулась роговицы, Растабан почувствовал, будто ему в веки плеснули жидким, белым пламенем. Боль была не просто острой — она была пронзающей, словно тысячи раскаленных игл одновременно вонзились в глазные яблоки, стремясь добраться до самого мозга. Ему хотелось закричать так, чтобы сорвать голос, хотелось зажмуриться до хруста и сорваться с места, но костлявая рука Вальбурги, тяжелая и непреклонная, легла ему на затылок, намертво удерживая лицо над чашей.       Боль пульсировала в ритме его сердца. Казалось, глаза выгорают изнутри, превращаясь в пустые, тлеющие угли. Зрение затопило ослепительно-белым хаосом, в котором плавали багровые пятна его собственной боли. Растабан стиснул зубы так, что во рту появился металлический привкус крови, но продолжал смотреть в серебряную бездну чаши, заставляя себя не моргать, пока слезы феникса выжигали в нем слабость.       – Смотри, Растабан! Смотри сквозь огонь! - её голос гремел под сводами, подобно ударам молота. – Увидь то, что навсегда скрыто от глаз простых смертных!       И внезапно пытка прекратилась. Вспышка боли сменилась невероятной, почти пугающей ясностью. Мир в одно мгновение перестал быть набором мутных пятен. Растабан вскрикнул, но теперь это был крик изумления. Он увидел структуру самого древнего камня подвала — каждую микроскопическую трещинку, каждый сверкающий кристалл в породе. Он увидел потоки чистой магии, которые текли в толще стен дома номер двенадцать, словно светящиеся, пульсирующие вены синего и фиолетового цвета. Он видел каждую пылинку, танцующую в воздухе, и каждая из них имела идеально четкий, резкий контур. Жар постепенно утихал, оставляя после себя ощущение странной, звенящей легкости. Когда Вальбурга наконец отпустила его затылок, Растабан медленно выпрямился. Он больше не щурился, пытаясь поймать фокус. Его зеленые глаза теперь не просто смотрели — они сверкали холодным светом, как два идеально отшлифованных изумруда, а зрачки на мгновение сузились до вертикальных кошачьих щелок, прежде чем снова стать круглыми.       – Сними это немедленно, - Вальбурга резким движением сорвала со шрама старую повязку, которую Растабан носил по утрам. – Отныне твои волосы будут твоей единственной и достаточной маской.       Мальчик подошел к высокому зеркалу в тяжелой серебряной раме. Он не сразу узнал собственное отражение. Без очков, с длинными, иссиня-черными волосами, которые густыми прядями обрамляли непривычно бледное лицо, он выглядел как маленькое, красивое и очень опасное божество. Но самым поразительным было само зрение. Он видел ворс на ковре в другом конце зала, видел крошечного прозрачного паучка, застывшего в тени под самым потолком, и, что было важнее всего, он видел ауру Сириуса — неспокойную, искрящуюся золотыми всполохами и глубокой, темной тревогой.       – Я вижу всё... - почти благоговейно прошептал Растабан. Его голос звучал иначе — в нем появилась звенящая уверенность того, кто больше не нуждается в костылях для своего восприятия мира.       Сириус подошел ближе и заглянул крестнику прямо в глаза. Он невольно отшатнулся на полшага, пораженный глубиной и леденящей остротой этого нового взгляда.       – У тебя взгляд Лили, Сохатик... - выдохнул он, осторожно коснувшись плеча мальчика. – Но в нем теперь есть что-то... что-то от бездонного ночного неба. Ты видишь меня четко?       – Более чем, Бродяга, - Растабан едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке уже не было прежней детской мягкости. – Я вижу, как твоя магия мелко дрожит, когда ты волнуешься. Я вижу тени, что стоят за твоей спиной. Мир стал таким... вызывающе ярким.       Вальбурга одобрительно, почти торжествующе кивнула. Ритуал прошел идеально. Растабан Гарольд Блэк-Поттер больше не был тем самым «мальчиком в очках», о котором привыкли шептаться в магическом сообществе. Он превратился в хищника, чей взор отныне проникал сквозь любой туман и самую искусную ложь.       – Теперь твои ежедневные уроки каллиграфии и фехтования станут ровно вдвое сложнее, - сухо заметила Вальбурга, направляясь к массивному выходу. – У зоркого глаза не может быть жалких оправданий для промаха. Иди умойся. Сегодня мы приступаем к изучению основ щитовых чар.       Растабан еще раз внимательно взглянул на себя в зеркало. Он медленно провел рукой по своим длинным волосам, надежно скрывающим шрам, и поправил воротник рубашки. Он знал: этот день — еще один прочный кирпич в монументальном фундаменте его будущей власти. Он вышел из подвала с высоко поднятой головой, чувствуя, как оживший дом приветствует его новым, сверхчетким и отчетливым шепотом своих стен.