Глава 6: Голос из золоченой рамы

      Площадь Гриммо, двенадцать, была полна голосов, но большинство из них принадлежало далекому, заплесневелому прошлому. Растабан — теперь он привыкал называть себя этим величественным именем даже в самых сокровенных мыслях — быстро осознал, что портреты предков в бесконечных коридорах особняка больше напоминают заезженное эхо, чем живых личностей. Они по кругу повторяли одни и те же поучения, ворчали на невидимую пыль и вели вечные, утомительные споры о чистоте крови, которые затихали лишь к рассвету.       Но была в доме одна картина, которая стояла особняком, словно изгой среди чопорной знати. Она висела в самом глухом и дальнем углу огромной библиотеки, там, куда редко добирался дрожащий свет магических светильников. В этом углу запах старой, потрескавшейся кожи и пожелтевшего пергамента становился настолько густым, что казался почти осязаемым, оседая на языке горьким привкусом мудрости.       Это было массивное, подавляющее своими размерами полотно в тяжелой, потемневшей от времени и копоти раме. На нем не было привычных глазу чопорных леди в кринолинах или суровых лордов с тростями. Картина изображала дикий, неприступный скалистый утес где-то на суровом севере Шотландии, вечно окутанный промозглым, серым туманом. А на этом утесе, величественно свернувшись кольцами, дремал Гебридский черный дракон. Его чешуя, прописанная безвестным, но явно гениальным художником с фанатичной, пугающей точностью, отливала антрацитом и глубоким фиолетом. Костяные шипы, тянущиеся вдоль мощного хребта, казались настолько реальными, что, казалось, о них можно порезаться, если неосторожно провести рукой по холсту.       Растабану было шесть лет, когда он впервые всем существом почувствовал: эта картина — не просто застывший слой краски на старом холсте. В тот день дом замер в непривычной, звенящей тишине. Сириус ушел в Министерство по каким-то срочным делам Рода, а Вальбурга заперлась в своем кабинете с горой пергаментов, от которых пахло сургучом и старой враждой. Мальчик, оставленный на формальное попечение вечно занятого Кричера, ловко ускользнул в библиотеку. Он любил это место за его безмолвную, величественную тишину и за то, что здесь тени всегда казались ему не врагами, а дружелюбными соучастниками.       Он подошел к картине и замер, затаив дыхание. Воздух вокруг полотна был ощутимо теплее, чем в остальной, вечно прохладной комнате. От холста пахло не пылью веков, а чем-то резким, диким, напоминающим запах жженой серы и раскаленного на солнце камня. Растабан медленно протянул руку, едва не касаясь пальцами масляных мазков.       – Ты ведь не спишь на самом деле, правда? - прошептал он, вглядываясь в тяжелое, нарисованное веко зверя.       На холсте внешне ничего не изменилось, но мальчик отчетливо почувствовал, как внутри его собственного лба, прямо за тонкой линией шрама, начало нарастать знакомое, едва уловимое покалывание. Это не было болью — скорее странное, вибрирующее ожидание, похожее на звук натянутой струны. Он закрыл глаза, позволяя густой прохладе дома наполнить свои легкие, и снова вызвал в памяти тот сухой, шелестящий звук, который теперь служил ему ключом ко всем дверям в мир теней.       – Сс-а-хай... тха-с-с-с... - выдохнул он в тишину.       Звук мягко прокатился по библиотеке, отразившись от высоких, до самого потолка, стеллажей с книгами. И в ту же секунду картина буквально взорвалась движением. Дракон на холсте медленно, с невероятным достоинством начал разворачивать свои огромные, тяжелые кольца. Его чешуя зашуршала — звук был настолько реальным, отчетливым и сухим, будто настоящий живой зверь находился в метре от мальчика, заполняя собой всё пространство. Огромный, сияющий изумрудный глаз открылся, и вертикальный, черный как пропасть зрачок сфокусировался прямо на крошечном Растабане.       – Кто... ос-смелилс-ся... - раздался низкий, вибрирующий голос прямо в сознании мальчика.       Это не был человеческий язык. Это был парселтанг в его самой древней, первородной и дикой форме, лишенной всякой мягкости.       – Маленький... теплый... пахнет с-смертью и с-сталью... - прошипел зверь, пробуя на вкус ауру ребенка.       Растабан не отшатнулся и не испугался. Напротив, он ощутил странное, почти физическое родство с этим величественным существом. Он спокойно присел на корточки перед массивной рамой, не отрывая взгляда от бездонного зрачка дракона.       – Я Растабан, - ответил он на том же змеином наречии, и его детский голос прозвучал на удивление твердо и звонко. – Я Наследник этого великого дома. А кто ты? Ты просто плененная краска или нечто большее?       Дракон издал утробный звук, похожий на клокотание кипящей лавы в самом жерле вулкана. Он приподнял голову, и из его широких ноздрей вырвались тонкие, полупрозрачные струйки нарисованного, но вполне ощутимого и едкого дыма.       – Я — застывшая память о вечном пламени, пос-с-ледний вс-сплеск яс-сти безумного художника... - прошипел зверь, скаля частокол зубов. – Твой Род запер меня в этой душной золоченой клетке два длинных века назад. Они называли это великим ис-с-ством. Я называю это смертельной скукой. Но ты... в тебе течет густая кровь тех, кто когда-то умел приказывать не только слабым людям, но и гордым змеям. Почему ты, человечес-ский детеныш, говоришь на ис-с-тинном языке?       – Я не знаю, - честно признался Растабан, медленно проводя рукой по воздуху в сантиметре от картины, чувствуя исходящий от нее жар. – Я просто всегда это умел, сколько себя помню. Сириус говорит, что это опасный секрет. Бабушка утверждает, что это священный дар. А мне кажется, что это просто часть меня, такая же естественная, как мои глаза или этот странный шрам.       Дракон подался вперед, подойдя к самому краю холста, так что его массивная чешуйчатая морда оказалась прямо напротив бледного лица мальчика. Растабан видел каждую мельчайшую трещинку на его роговых пластинах, видел, как пульсирует жилка на его мощной шее.       – Дар... - дракон прищурился, и его зрачок стал тонким, как игла. – Твой шрам... он пахнет чужаком. Тем ничтожным, кто пытался обмануть великую С-смерть и с позором проиграл. Но древний дом Блэков вовремя накрыл тебя своими темными крыльями, маленький зс-с-еныш. Ты растешь в тени, но твоя ис-с-тинная природа — это чистый огонь. Хочешь, я покажу тебе, как на самом деле горит небо над Гебридами в час великой охоты?       И прежде чем мальчик успел осознать смысл вопроса, картина начала расширяться, поглощая реальность. Серый туман на холсте пришел в яростное движение, выплескиваясь в библиотеку холодными, влажными завитками. Растабану на мгновение показалось, что стены комнаты, полки с книгами и сама площадь Гриммо бесследно исчезли. Он стоял на вершине дикой скалы, обдуваемый соленым, пахнущим морем ветром. Дракон на полотне издал оглушительный, первобытный рев, который в реальности прозвучал лишь как тихий шелест старой бумаги, и изверг в небо бесконечный поток призрачного, ослепительного пламени.       Растабан смотрел на это буйство стихии, не моргая. Он видел миллиарды искр, летящих из пасти зверя, видел, как пламя танцует на ветру, и чувствовал, как его собственная магия внутри груди радостно и яростно откликается на этот зов. В его ладонях зародилось тепло — не то уютное и доброе тепло домашнего камина, а яростный, неукротимый и древний жар.       – Я тоже так смогу однажды? - спросил он, невольно протягивая руку к нарисованному огню, который не обжигал, но манил.       – Если ус-с-миришь хаос-с внутри с-себя... - прошипел дракон, постепенно успокаиваясь и возвращаясь в свое привычное, свернутое состояние. Туман начал медленно втягиваться обратно за пределы рамы, и стены библиотеки снова обрели свою привычную твердость и запах полыни. – Ты — Блэк. Ты — Поттер. Ты — Растабан. Ты — то редкое создание, что получается, когда С-смерть целует ребенка в лоб и оставляет его в живых на потеху богам. Учис-сь с-слышать не только шепот змей, но и молчание камней. Учис-сь великому терпению, маленький охотник.       Дракон снова медленно закрыл свой изумрудный глаз, окончательно превращаясь в неподвижное, плоское изображение. Резкий запах серы мгновенно исчез, сменившись привычным ароматом старой кожи. Растабан еще очень долго стоял перед тихой картиной, чувствуя, как глубоко внутри него что-то безвозвратно изменилось. Он больше не был просто ребенком, который учится прятаться в тени. Он осознал, что этот мир гораздо больше и сложнее, чем площадь Гриммо, и что у него могут быть союзники даже там, где другие видят лишь кусок старого холста.       Когда через час в библиотеку заглянул Сириус, он нашел своего крестника сидящим на полу с огромной книгой по древней геральдике, которую тот задумчиво держал вверх ногами.       – Эй, Сохатик, ты чего тут застрял в такой темноте? Глаза испортишь, - Сириус весело щелкнул пальцами, зажигая яркий Люмос на кончике палочки.       Растабан медленно поднял на него взгляд. Его глаза, обычно спокойные и вдумчивые, сейчас светились каким-то внутренним, глубоко затаенным торжеством.       – Я просто читал, Сириус, - тихо и серьезно ответил мальчик. – Драконы на севере очень одиноки. Им нужно, чтобы с ними иногда кто-то разговаривал на их языке.       Сириус на мгновение замер, бросив быстрый и подозрительный взгляд на темное полотно в углу. Он поежился, будто от внезапного холодного сквозняка, и поспешил увести мальчика к ужину, так и не заметив, как нарисованный дракон на прощание едва заметно качнул кончиком хвоста в сторону своего нового друга.