Глава 21: Две стороны одной монеты: Часть 1 — Особняк Лонгботтомов

      Особняк Лонгботтомов всегда казался Невиллу местом, где само время застыло в каком-то торжественном, скорбном и бесконечном поклоне. Здесь не было той давящей, удушливой тьмы, которая, по слухам, вилась в углах площади Гриммо, но в этих светлых, высоких залах правила своя собственная, не менее тяжелая сила. Это была тяжесть безупречной, стерильной чистоты, идеально накрахмаленных льняных скатертей и фамильных портретов в золоченых рамах. Предки смотрели на Невилла со стен не с ехидством или злобой, а с каким-то застывшим, немым и мучительным ожиданием подвига. Каждый их взгляд словно безмолвно вопрошал: «Ну когда же? Когда ты сделаешь хоть что-то достойное нашей фамилии?»       Внутри дома всегда пахло одинаково: сухой полировочной медью, пчелиным воском для старинного паркета и едва уловимым, горьковатым ароматом лекарственных настоек. Этот запах въелся в портьеры и дубовые панели еще с тех пор, как целители из больницы Святого Мунго безнадежно разводили руками в большой спальне его родителей. С тех пор Фрэнк и Алиса переехали в закрытую палату, а запах зелий так и остался здесь жить, напоминая о катастрофе, расколовшей семью надвое.       Единственным местом, где Невилл чувствовал себя по-настоящему живым, была домашняя теплица. Этот огромный стеклянный купол, пристроенный к западному крылу особняка, служил ему единственным надежным убежищем. Внутри царил влажный, густой жар, а тяжелый запах перегноя, мокрой хвои и цветущей земли создавал защитный кокон, полностью отрезающий мальчика от остального мира. Здесь не нужно было держать осанку, не нужно было соответствовать ожиданиям.       В это утро Невилл возился с парой молодых «прыгучих луковиц». Эти капризные, розоватые клубни то и дело норовили вырваться из его пальцев и шлепнуться на каменный пол. Мальчик аккуратно придерживал их, подсыпая в глиняный горшок свежий питательный субстрат. Ему нравилось, как влажная, прохладная земля забивается под ногти — это было что-то настоящее, осязаемое, безопасное. Растениям было абсолютно всё равно, насколько он неуклюж. Им было наплевать, если за завтраком он случайно проливал чай на чистейшую скатерть или забывал сложное латинское название защитного заклинания из фамильной библиотеки. Растения не судили его. Они просто росли, если их любили и вовремя поливали.       – Ну же, маленькая, не брыкайся, – тихо прошептал Невилл, осторожно уплотняя почву вокруг извивающегося корешка. Луковица слегка затихла, выпуская крошечный зеленый росток, и мальчик тепло улыбнулся. В такие моменты ему казалось, что земля понимает его без слов — гораздо лучше, чем люди.       Внезапный, резкий и звонкий стук в стекло заставил его испуганно подпрыгнуть. Невилл вскрикнул, его рука дернулась, и он едва не опрокинул горшок с драгоценной рассадой. Сердце испуганно заколотилось в груди.       По ту сторону стеклянного купола, на узком металлическом подоконнике, сидела крупная, невероятно величественная сипуха. Её перья были цвета топленого молока с редкими золотистыми крапинками на крыльях. Она держалась с горделивым достоинством, а на её лапке красовался тяжелый кожаный ремешок с сургучной печатью. На этой печати Невилл разглядел четыре герба факультетов вокруг буквы «H».                               Хогвартс.       Его дыхание мгновенно перехватило, а сердце, сделав кульбит, застряло где-то в районе горла. Руки мальчика мелко задрожали, когда он потянулся к шпингалету и с трудом приоткрыл тяжелую стеклянную фрамугу. В теплицу ворвался поток свежего, прохладного уличного воздуха, разбавляя душный запах перегноя. Сова влетела внутрь, сделала грациозный полукруг под куполом и опустилась прямо на деревянный рабочий стол, величественно протягивая лапу с письмом.       Конверт казался непривычно тяжелым. Он был сделан из плотного, желтоватого пергамента, а адрес был выведен аккуратными, изумрудно-зелеными чернилами: «Мистеру Н. Лонгботтому, Теплица №3, Особняк Лонгботтомов, Уилтшир».       Невилл стоял, боясь сделать даже вдох. Последние несколько лет в их доме витал невидимый, но ужасно липкий страх. Мальчик знал — он часто слышал приглушенные, полные горечи разговоры дяди Элджи и бабушки за закрытыми дверями кабинета. Они всерьез опасались, что Невилл окажется сквибом. Каждый его промах, каждое падение с лестницы, каждая разбитая тарелка рассматривались родственниками под ментальным микроскопом в надежде уловить хоть малейшую искру стихийного выброса. Дядя Элджи даже пытался «выжать» из него магию самыми варварскими способами — однажды он едва не утопил его в пруду, а в другой раз случайно выронил из окна второго этажа, когда Невилл, к общему облегчению, всё-таки спружинил и покатился по газону.       И вот сейчас это тяжелое письмо в его руках было не просто официальным приглашением в школу. Это было самым настоящим свидетельством о его праве на существование. Оно доказывало, что он — волшебник. Что он не позор своего древнего рода.       Ему безумно хотелось вскрыть конверт прямо здесь, среди прыгучих луковиц и успокаивающего запаха земли. Но он понимал, что не имеет права скрывать это от той, кто посвятил всю свою жизнь его воспитанию. Сжимая пергамент так бережно, словно тот был сделан из тончайшего льда и мог растаять от тепла его ладоней, Невилл вышел из теплицы и направился в глубь особняка.       Шаги его мягко тонули в ворсе ковров длинного коридора. Невилл остановился перед дверью малой гостиной, сглотнул вставший в горле ком и робко толкнул дубовую створку.       Леди Августа Лонгботтом сидела в своем любимом высоком кресле у камина. В это утро на ней не было той знаменитой, пугающей уличной шляпы, увенчанной чучелом грифа, которая в Министерстве делала её похожей на грозную, готовую к броску хищную птицу. На ней было строгое домашнее платье глубокого синего цвета, застегнутое на все пуговицы до самого подбородка. Её длинные седые волосы были аккуратно, волосок к волоску, уложены в сложную, жесткую прическу на затылке.       Без своего громоздкого уличного пафоса она выглядела иначе. Невилл вдруг с какой-то щемящей ясностью заметил, насколько она на самом деле немолода. Вокруг её рта залегли глубокие, горькие складки, а под глазами виднелись тени хронической усталости. Это была женщина, на чьих хрупких, но стальных плечах в одиночку держалось всё наследие некогда великой, а теперь практически разрушенной семьи.       – Бабушка, – негромко позвал Невилл, и его голос предательски сорвался на высокой ноте. – Там... пришла сова. Из Хогвартса.       Августа медленно повернула голову. Её серые, острые глаза мгновенно сфокусировались на зажатом в его пальцах конверте. На какую-то короткую долю секунды её лицо дрогнуло. Тонкие губы приоткрылись, а в глубине взгляда вспыхнуло такое колоссальное, безграничное облегчение, что Невиллу на миг показалось, будто с её плеч свалилась тяжелая гранитная плита. Но уже через мгновение леди Лонгботтом взяла себя в руки. Демонстрировать излишние эмоции и тем более слабость было абсолютно не в правилах их семьи. Она выпрямилась еще сильнее.       – Подойди ближе, Невилл, и дай его мне, – ровно, но властно произнесла она.       Мальчик послушно пересек комнату и протянул ей письмо. Августа взяла пергамент своими тонкими, украшенными старинными перстнями пальцами. Она не стала сразу вскрывать его. Вместо этого она медленно, с каким-то благоговением провела подушечкой большого пальца по объемному сургучному гербу школы, словно проверяя его подлинность.       – Твой отец получил свое письмо ровно тридцать лет назад, в одиннадцатый день июля, ровно в полдень, – негромко заговорила она, и в её обычно строгом, сухом голосе вдруг отчетливо прорезалась теплая, вибрирующая нотка гордости, смешанной с вечной, неутихающей печалью. – Он тогда так разволновался, что случайно опрокинул чернильницу в кабинете деда и перевернул всю гостиную вверх дном от радости. Фрэнк всегда был... стремительным, порывистым, как весенний ветер. Алиса же, напротив, когда прилетела её сова, лишь спокойно улыбнулась и приняла письмо с таким достоинством, словно знала о своем зачислении с самого дня рождения. Ты — их продолжение, Невилл. Их кровь течет в твоих венах. Никогда, слышишь меня, никогда не забывай об этом.       Она подняла взгляд на внука. В её глазах не было холодной жестокости, которую Невилл привык видеть на портретах Блэков или в рассказах о других темных семьях. В них была суровая, требовательная любовь женщины, которая отчаянно боялась, что её единственный внук окажется не готов к жестокости этого мира. Августа протянула письмо обратно Невиллу, так и не сломав печать. Она оставляла это право ему.       – Вскрывай, Наследник. Это твое письмо.       Дрожащими, испачканными в садовой земле пальцами Невилл аккуратно сломал тяжелый красный сургуч. Развернув плотный лист, он принялся вслух читать строчки, которые столько раз видел в своих самых смелых мечтах:       – «Мы рады сообщить вам, что вам предоставлено место в Школе чародейства и волшебства Хогвартс...» – голос его креп от строчки к строчке. Он быстро пробежал глазами длинный список необходимых вещей: – «...три простых рабочих мантии, одна остроконечная шляпа, котел из олова, стандартный набор стеклянных флаконов, телескоп...»       – Нам нужно будет обязательно нанести визит мистеру Олливандеру в Косом переулке, – задумчиво произнесла Августа, глядя на танцующие языки пламени в камине. – Хотя... признаться, я очень долго думала над одним вопросом. Я бы хотела, Невилл, чтобы ты взял в школу палочку своего отца.       Мальчик резко замер, его пальцы сильнее сжали пергамент.       – Палочку папы? – тихо переспросил он.       – Да, – Августа повернулась к нему, и на её лице отразилась глубокая серьезность. – Это была бы колоссальная честь для тебя. Палочка из красного дерева с сердечником из волоса единорога... Она служила выдающемуся мракоборцу, одному из лучших сынов этого поколения. Она совершила столько великих дел во имя света. Я верю, что её присутствие в твоей руке поможет тебе почувствовать его силу, его поддержку. Она станет твоим проводником и твоей защитой.       Невилл с трудом сглотнул вязкую слюну. Внутри него поднялась волна самого настоящего, липкого ужаса. Использовать палочку отца? Того самого великого Фрэнка Лонгботтома? А что, если эта палочка, привыкшая к мощной, уверенной магии его отца, просто откажется подчиняться такому неуклюжему, трусливому мальчику, как он? Что, если она будет буквально вырываться из его рук, чувствуя его слабость и неуверенность? Но посмотреть в глаза бабушке и сказать, что он боится не оправдать этих ожиданий, он просто не посмел.       – Да, бабушка. Конечно. Если ты считаешь, что так будет правильно... я буду невероятно горд носить её, – тихо соврал он, опуская глаза в пол.       Августа удовлетворенно кивнула, не заметив его внутреннего смятения. Для неё эта преемственность была священным долгом.       – Хорошо. Тебе также нужно будет очень серьезно подтянуть теорию зельеварения за оставшиеся недели, – продолжила она, возвращаясь к строгому, деловому тону. – Северус Снейп ведет свои уроки весьма... специфически. Он не терпит медлительности, глупости и рассеянности. Ты должен быть собран каждую секунду. И, Мерлина ради, Невилл, постарайся перестать постоянно терять свои вещи. В Хогвартсе за тобой никто не будет ходить по пятам с напоминалками и подбирать то, что ты выронил. Ты уже взрослый мальчик.       Она замолчала на мгновение, а затем её лицо снова приняло то самое жесткое, непроницаемое выражение, с которым она обычно аппарировала на заседания Визенгамота.       – Но есть еще кое-что, о чем мы обязаны поговорить до того, как ты окажешься на платформе девять и три четверти. Это очень серьезный разговор, Невилл. Подойди и сядь.       Мальчик послушно опустился на край соседнего кресла, чувствуя, как внутри всё напряглось в ожидании неприятностей.       – Ты едешь в школу не просто учиться магии, – медленно заговорила Августа, глядя внуку прямо в глаза. – Ты — единственный Наследник Лонгботтомов. Лицо нашего Рода. И в этом году тебе придется столкнуться с невероятным, колоссальным давлением и вниманием со стороны прессы и общества. И дело не только в твоей фамилии.       Невилл удивленно приподнял брови, не понимая, к чему ведет бабушка.       – В этом году в Хогвартс поступает Гарри Поттер, – Августа выделила это имя особым, тяжелым и предостерегающим тоном.       У Невилла внутри словно что-то оборвалось. Разумеется, он знал эту историю. Все дети в магическом мире знали историю о Мальчике-Который-Выжил. Но в их доме это имя всегда произносилось с особой, трагической окраской, ведь именно после падения Волдеморта приспешники Лорда пришли в дом его родителей, пытаясь выяснить, куда исчез их хозяин.       – Но... бабушка, – робко начал Невилл, – разве это плохо? Все ведь говорят, что он спас наш мир.       Августа горько фыркнула, и в этом звуке было столько аристократического презрения и разочарования, что Невилл невольно вжался в глубь кресла.       – Спас? Он был всего лишь годовалым младенцем, которому невероятно, чудовищно повезло выжить там, где погибли его великие родители, – отрезала она. – А вот то, что происходит с ним сейчас — это настоящая трагедия и угроза для всей Британии. Мы все в Министерстве надеялись, что мальчика отдадут под опеку светлым, достойным людям. Но Дамблдор упустил контроль. Мальчишку забрал Сириус Блэк.       Она сделала паузу, словно давая внуку осознать весь ужас этой новости.       – Теперь этот ребенок живет на площади Гриммо, двенадцать, под прямым присмотром Вальбурги Блэк. Ты можешь себе это представить, Невилл? Мальчик-Который-Выжил растет под крылом у старой, безумной фанатички чистокровности. Из несчастного сироты Блэки всеми силами лепят своего нового лидера. До Министерства доходят пугающие, леденящие душу слухи. Говорят, его с пеленок обучают темнейшим искусствам, запрещенным ритуалам и ментальному контролю. Говорят, этот мальчик вообще не умеет улыбаться, его лицо словно сделано из мертвого камня, а на всех окружающих он смотрит как на ничтожество и грязь под ногами. Сириус Блэк всегда притворялся бунтарем и предателем своего Рода, но кровь — это не водица, Невилл. Он вернулся в свое семейное гнездо и теперь вместе с матерью выковывает из Поттера идеальное оружие.       – Но зачем им это? – тихо, со страхом спросил Невилл. – Зачем Блэкам делать из него чудовище?       – Власть, – лаконично ответила Августа, и её глаза гневно сверкнули. – Блэки всегда жаждали только одного — абсолютной власти и контроля над умами. Они хотят использовать легенду о "светлом герое", чтобы протащить свои темные идеи в самое сердце нашего общества. И Хогвартс станет их первой площадкой. Поэтому я прошу тебя, Невилл: будь предельно осторожен. Держись с максимальным достоинством. Не смей заискивать перед ним и не позволяй втянуть себя в его окружение. Блэки — признанные мастера манипуляций, они могут попытаться втереться к тебе в доверие, использовать твое имя, твою мягкость, память о твоих родителях. Помни, кто твой отец. Помни, за что сражались Фрэнк и Алиса. Не позволяй этой мрачной, уродливой тени Поттера-Блэка затмить твою собственную честность.       Невилл молча кивнул, чувствуя, как у него внутри всё буквально каменеет от страха. Ему и без того хватало поводов для паники: он безумно боялся, что опозорится на уроках, что у него ничего не получится с палочкой отца, что он станет всеобщим посмешищем. А теперь к этому списку добавился непреодолимый, первобытный страх перед этим загадочным мальчиком со шрамом на лбу, которого вырастили в мрачных подземельях площади Гриммо. В детском воображении Невилла образ Гарри Поттера мгновенно нарисовался в виде зловещего, холодного и могущественного монстра — молодого Салазара Слизерина, способного уничтожить человека одним лишь ледяным взглядом зеленых глаз.       Этой ночью Невиллу спалось особенно тяжело. Влажная духота летней ночи проникала сквозь открытое окно его спальни, принося с собой далекие, тревожные шорохи уилтширских лесов. Он долго ворочался с боку на бок, комкая простыни, пока наконец не провалился в глубокий, вязкий и неестественно четкий сон.       Ему снилось, что он стоит посреди огромного, бесконечного зала, уставленного старинными зеркалами в тяжелых, потемневших от времени серебряных рамах. Зеркала уходили бесконечными рядами во тьму, отражая друг друга и создавая иллюзию бесконечного лабиринта. На полу лежал тонкий слой холодной, прозрачной воды, в которой отражались далекие, тусклые звезды на потолке.       Невилл медленно шел между зеркальными рамами, испуганно оглядываясь по сторонам. Собственное отражение казалось ему чужим — в зеркалах он видел себя взрослее, бледнее, с какими-то затравленными, полными отчаяния глазами.       Вдруг в одном из зеркал прямо перед ним вода под стеклом подернулась рябью. Отражение Невилла исчезло, и вместо него в глубине зеркальной глади появился мальчик.       Он выглядел примерно его сверстником, но в его облике было что-то глубоко неестественное, пугающее и одновременно завораживающее. У него были растрепанные, иссиня-черные волосы, очень бледная кожа и тонкие, изящные черты лица. Но самым страшным были его глаза — пронзительно-зеленые, яркие, светящиеся изнутри каким-то фосфорическим, колдовским светом. На его лбу отчетливо выделялся багровый шрам в виде молнии, но он не выглядел как уродство — скорее как древняя, могущественная руна.       Мальчик в зеркале не двигался. Его лицо было абсолютно симметричным, гладким и неподвижным, словно высеченным из чистейшего мрамора. Это была безупречная, ледяная маска, не выражающая ни одной человеческой эмоции.       Невилл замер, чувствуя, как его ноги словно приросли к зеркальному полу.       – Ты... ты Гарри Поттер? – едва слышно, задыхаясь от страха, спросил он у стекла.       Мальчик в зеркале не разомкнул губ, но его голос прозвучал прямо в голове Невилла — он был странным, многослойным, состоящим из сотен разных голосов. В нем слышался и тихий шелест сухой травы, и холодный звон бьющегося стекла, и властный, бархатный шепот взрослого мужчины.       «Имена — это всего лишь маски, которые мы надеваем для других, Лонгботтом», – отозвался зеркальный голос. «Сегодня я Гарри Поттер. Завтра я буду кем-то другим. А кто ты, Невилл? Ты действительно тот, кого хочет видеть твоя бабушка? Или ты просто прячешься в своих цветах?»       – Я... я просто хочу быть достойным своего отца, – пролепетал Невилл, пятясь назад, но зеркала позади него словно сдвинулись, преграждая путь. – Бабушка говорит, что ты... что ты стал темным. Что Блэки вырастили из тебя чудовище. Это правда?       Лицо мальчика в зеркале вдруг пошло мелкими трещинами, словно стекло собиралось разбиться. Ледяная маска на секунду осыпалась, и сквозь неё Невилл на краткий миг увидел совсем другое лицо — лицо обычного, безумно уставшего и одинокого ребенка, который смотрел на него с немой, отчаянной мольбой о помощи.       «Чудовище — это то, что люди видят, когда боятся заглянуть в собственное отражение», – снова прозвучал многослойный голос, но теперь в нем отчетливо послышались теплые, детские интонации, от которых у Невилла сжалось сердце. «Они хотят видеть во мне спасителя. Они хотят видеть во мне врага. Они видят всё, что угодно, кроме меня самого. А что видишь ты, Невилл? Ты побежишь от меня, когда мы встретимся? Или попытаешься разбить это стекло?»       – Я не знаю... – прошептал Невилл, чувствуя, как по его щекам ползут горячие слезы. – Я боюсь тебя.       Мальчик в зеркале протянул руку вперед, его бледные пальцы коснулись внутренней стороны стекла. В месте соприкосновения по зеркальной глади побежали ледяные узоры.       «Не бойся льда, Лонгботтом», – тихо, почти ласково прошептал голос, и в нем прорезался мягкий, шелестящий смешок. «Лед защищает то, что под ним прячут. Учись строить свои собственные стены, пока этот мир не разобрал тебя на части. Мы скоро увидимся на платформе. Постарайся к тому времени не потерять свое настоящее лицо».       В этот момент зеркало перед Невиллом со звоном разлетелось на тысячи сверкающих осколков. Мальчик закричал и проснулся в холодном поту, резко сев на кровати.       За окном занимался бледный, серый рассвет. Сердце бешено колотилось в груди, а ладони до сих пор покалывало от фантомного ощущения ледяного холода. Невилл долго сидел неподвижно, глядя на свои дрожащие руки, испачканные вчерашней землей.       Этот сон не был похож на обычные ночные фантазии. Он казался невероятно реальным, словно кто-то действительно проник в его сознание и оставил там свой глубокий, неизгладимый след. Хогвартс перестал быть для него просто далекой, пугающей школой. Он превратился в неизбежный, судьбоносный вызов, к которому он обязан был подготовиться любой ценой.       Весь следующий месяц особняк Лонгботтомов гудел от тихой, но целенаправленной подготовки к отъезду. Леди Августа лично контролировала каждый шаг внука. Она ежедневно доставала из тяжелых дубовых сундуков на чердаке старые, бережно сохраненные учебники его отца и заставляла Невилла часами заучивать наизусть сложнейшие параграфы из «Тысячи магических трав и грибов» Филлиды Спора.       – Твой отец Фрэнк был безоговорочно лучшим учеником на своем курсе по Травологии, – напоминала она внуку практически каждый день, стоя над его душой в библиотеке. Её голос в такие моменты звучал строго, но в глазах застывала глубокая, ревностная гордость. – Профессор Спраут до сих пор, спустя столько лет, ставит его успехи в пример первокурсникам. Ты носишь его имя, Невилл. Ты просто не имеешь никакого морального права оказаться хуже него. Ты должен показать всем, что кровь Лонгботтомов не ослабла.       Невилл покорно кивал, низко опуская голову над пожелтевшими страницами с детальными зарисовками ядовитых тентакул и прыгучих поганок. Он чувствовал, как с каждым днем эта невидимая гора чужих ожиданий на его плечах становится всё выше и тяжелее, грозя в любой момент раздавить его окончательно.       Он усердно учил латинские названия, тренировал плавные движения запястьем, используя вместо настоящей волшебной палочки простую, тщательно обструганную ветку яблони, которую сам срезал в саду. Он изо всех сил пытался казаться собранным, серьезным и достойным мальчиком.       Но его мысли, вопреки воле, снова и снова возвращались к тому ночному сну и к предостережениям бабушки.             Гарри Поттер. Мальчик, которого приютили и воспитали Блэки.       В мире взрослых, судя по обрывкам разговоров, которые Невилл улавливал во время редких визитов министерских коллег бабушки, это была самая настоящая сенсация, политический скандал планетарного масштаба. Но в маленьком, закрытом мире самого Невилла это имя превратилось в пугающую, оживающую легенду. Легенду, которая уже через считанные недели материализуется прямо перед ним в тесном пространстве купе Хогвартс-экспресса.       Он часто ловил себя на том, что пытается представить их первую встречу на платформе 9 и 3/4. Будет ли этот загадочный Поттер окружен свитой из мрачных чистокровных магов? Будет ли его крестный, грозный Сириус Блэк, метать молнии из глаз в каждого, кто посмеет неосторожно приблизиться к его подопечному? И как вести себя ему, простому, неуклюжему Невиллу, у которого из всех талантов — лишь умение находить общий язык с капризными луковицами в теплице?       Мальчик тяжело вздохнул, переворачивая очередную страницу справочника по Травологии, и упрямо сжал кулаки. Если он не может быть таким же сильным, уверенным и пугающим, как этот наследник Блэков, он должен хотя бы твердо знать, как отличить аконит от болиголова под давлением грозного профессора Снейпа.       Маленькие шаги. Маленькие, незаметные победы над собственной слабостью. Прохладная, влажная земля под ногтями всё еще оставалась его единственной надежной опорой в этом огромном, непонятном мире, который медленно, но неумолимо готовился взорваться от скорого столкновения двух великих и совершенно разных историй.