Часть 20

Маша старалась отогнать липкие мысли о его холодности. Она убеждала себя: «Это просто Москва. Это просто работа. Он топ-артист, на него давит ответственность, сроки, фанаты... я должна быть мудрее». Весь день она провела в каком-то лихорадочном ожидании. Она не поехала на встречу с подругами, отказалась от лишней репетиции — она хотела быть дома, когда он вернётся. Она приготовила его любимую пасту с морепродуктами, открыла бутылку хорошего вина. Но часы неумолимо отсчитывали время. Десять вечера. Одиннадцать. Полночь. Ужин на столе уже давно покрылся едва заметной плёнкой, остыв до комнатной температуры, а вино в бокале казалось Маше горьким от долгого ожидания. Наконец, когда стрелка перевалила за час ночи, телефон на столе коротко вибрировал: «Еду. Буду через 20 минут». Ни «целую», ни «прости, что поздно». Просто сухая констатация факта. Но Маша решила не сдаваться. Она глубоко вздохнула, выпрямила спину и направилась в гардеробную. Она подошла к своей полке с бельём, где в глубине, в красивой коробке, ждал своего часа новый комплект. Маша достала его — алый, как свежая кровь, комплект из тончайшего кружева с дерзкой портупеей и широким поясом для чулков. Она переоделась быстро, её пальцы слегка дрожали, когда она застегивала многочисленные карабины портупеи. Посмотрев на себя в зеркало в полный рост, Маша на секунду замерла. Это было не просто белье — это было живое воплощение сексуальности. Красный цвет идеально подчеркивал её загар, а тонкие ремешки портупеи акцентировали внимание на изгибах талии и бедер, делая образ хищным и в то же время невероятно уязвимым. Она выглядела так, что у любого мужчины должен был перехватить дыхание. Она знала силу своей красоты и надеялась, что этот «сюрприз» станет тем самым коротким замыканием, которое пробьёт стену его отчуждения. Она набросила сверху шелковый халат, едва прикрывающий всё это великолепие, и вернулась в гостиную. Сердце колотилось в горле.  Егор вошел в квартиру тяжело, небрежно бросил ключи на консоль и даже не снял кепку, просто потирая глаза рукой. — Привет, — тихо сказала она, стоя в полумраке коридора. Он поднял на неё взгляд — усталый, мутный, в котором не было того привычного блеска, который появлялся каждый раз, когда он видел её после разлуки. —Не спишь? — вместо приветствия спросил он. — Малыш,я же просил не ждать. Я мертвый. Он прошел мимо неё в сторону кухни, даже не заметив, как тщательно она подготовилась к этой встрече. Маша почувствовала, как внутри что-то надломилось, но сделала последний шаг: она подошла к нему вплотную и медленно развязала пояс халата, позволяя шелку соскользнуть с плеч. — Егор, посмотри на меня, — прошептала она, надеясь, что вид алого кружева и её тела сделает то, что не смогли сделать слова. Он остановился со стаканом воды в руке, медленно перевел взгляд на неё, окинул её фигуру с ног до головы. На секунду в его глазах что-то мелькнуло — старый инстинкт, искра желания — но она погасла так же быстро, как и появилась. — Красиво, — произнес он голосом, в котором не было ни капли страсти. — Очень красиво. Но, Маш... я правда не в состоянии. Давай не сегодня, ладно? Я в душ и спать. Он поставил стакан и вышел из кухни, оставив её стоять посреди комнаты в этом роскошном алом белье, которое сейчас казалось ей нелепым маскарадом. Остывший ужин на столе, мертвая тишина квартиры и его удаляющиеся шаги — это было громче любого крика. Она стояла и чувствовала, как по щеке медленно катится слеза, а тесный мир,о котором они говорили в Париже, стремительно расширяется, превращаясь в бесконечную, ледяную пустоту между ними. Маша не была готова сдаваться. Ощущение собственной ненужности в этом алом кружеве жгло сильнее, чем любая обида. Она подавила подступившие слезы, накинула халат и пошла в спальню. Она решила, что тишина — их главный враг, и если он не хочет говорить, то пусть почувствует её всем телом. Егор зашел в комнату через десять минут, окутанный паром после душа. В одних боксерах, с влажными волосами, он выглядел измотанным, но всё равно чертовски притягательным. Он откинул одеяло и тяжело опустился на кровать, собираясь просто провалиться в сон. Маша медленно подошла к краю. Одним движением она сбросила шелковый халат на пол, оставаясь в вызывающем алом белье, которое в полумраке спальни казалось почти черным. Она грациозно опустилась на него, оседлав его бедра. Егор замер, глядя на неё снизу вверх. Она не дала ему вставить ни слова. Наклонившись, Маша начала осыпать его тело короткими, обжигающими поцелуями. Она начала с губ, едва касаясь их своими, затем спустилась к шее, покусывая кожу у ключиц, и пошла ниже, по его татуированной груди и прессу, пока её губы не коснулись самой резинки боксеров. Она чувствовала это — его тело не могло лгать. Егор мелко вздрогнул, мышцы живота напряглись, а дыхание стало рваным. Она всё еще возбуждала его, она всё еще имела над ним эту власть. Егор шумно выдохнул, его ладони легли ей на бедра, и он с силой потянул её вверх, пока их глаза не оказались на одном уровне. В его взгляде была смесь желания и какой-то странной, пугающей усталости. — Егор, что происходит? — прошептала Маша, глядя ему прямо в душу. — Ты сам не свой после прилета. Где ты? Почему ты так далеко от меня? Он закрыл глаза на секунду, а затем снова шумно выдохнул, запуская руку в её волосы. — Малыш, всё хорошо. Правда. Просто после месяца перерыва навалилось слишком много работы. Встречи, студия, терки... я дико устаю. Не бери на свой счет, — он притянул её ближе и коснулся губами лба. — Я тебя люблю. Маша замерла. Слова были правильными, привычными, но внутри, где-то под ребрами, всё равно сидел холодный комок. Интуиция шептала, что за этой усталостью скрывается нечто большее. Но сейчас ей хотелось верить. Ей нужно было верить. Тишина спальни взорвалась страстью, но эта страсть была другой. В ней не осталось той нежности и лазурной легкости. Как только Егор перехватил инициативу, Маша почувствовала, что этот секс больше похож на сражение. Егор двигался грубо и резко, будто внутри него клокотала скрытая ярость или обида, которую он не мог облечь в слова. В каждом его движении чувствовался дикий напор, от которого у Маши перехватывало дыхание. Его ладони не гладили, а властно сжимали её кожу. Он несколько раз с силой шлепнул её по бедрам и ягодицам, оставляя горящие следы, и Маша вскрикивала, чувствуя, как боль смешивается с острым удовольствием. Это был не акт любви, а акт обладания. Егор будто выплескивал на ней всё, что накопилось у него за эти дни — всю злость, всё напряжение от работы и ту самую пустоту, которую он так тщательно скрывал. Маша податливо выгибалась под ним, ловя этот безумный ритм. Ей казалось, что через эту грубость она сможет достучаться до него, пробить эту стену холода. Но когда всё закончилось, и Егор, тяжело дыша, откинулся на подушки, он не обнял её. Он просто закрыл глаза, и через пару минут его дыхание стало ровным. Маша лежала рядом, чувствуя, как пульсируют губы и горят места его касаний. Она получила его тело, но ощущение, что она теряет его самого, стало только отчетливее. Алое кружево портупеи теперь казалось ей не символом соблазна, а кандалами, которые больше не могут удержать то, что медленно ускользает. Сон так и не пришел. Маша лежала в темноте, слушая ровное, тяжелое дыхание Егора, и чувствовала себя бесконечно одинокой в их огромной постели. Тело еще хранило жар его недавней грубости, но на душе было ледяное оцепенение. Она осторожно, чтобы не разбудить его, встала, накинула халат и вышла из спальни. В квартире стояла звенящая тишина, нарушаемая только гулом холодильника. На кухне всё еще стоял тот самый остывший ужин — немой свидетель её несбывшихся надежд. Маша достала из шкафа бокал, открыла бутылку вина и наполнила его до краев. Она не зажигала свет. Единственным источником освещения был ночной город за панорамным окном. Огни Москвы мерцали, как холодные далекие звезды, равнодушные к её боли. Она села на пол, поджав под себя ноги. Первая слеза, горячая и жгучая, скатилась по щеке, оставляя соленый след. За ней — вторая, третья. Маша не всхлипывала, она плакала беззвучно, глядя в одну точку. Она не была наивной маленькой девочкой. Маша прекрасно понимала язык жестов, интонаций и взглядов. Егор отдалялся. Это не была просто усталость от работы — это был внутренний барьер, который он выстроил между ними за считанные дни после возвращения. В голове всплывали картинки этого года. Весь этот год был похож на затяжной полет в первом классе: да, бывали зоны турбулентности, небольшие ссоры, но они всегда заканчивались объятиями и чувством абсолютной надежности. А сейчас всё рушилось, и она не понимала, за какой рычаг потянуть, чтобы спасти этот самолет. — За что? — едва слышно прошептала она, делая очередной глоток. Ей было обидно до глубины души. Обидно за то, что она вкладывала всю себя, за то, что ждала его часами, за то, что старалась быть мудрой и понимающей. Ей казалось, что после месяца в раю они стали непобедимыми, но Москва оказалась сильнее. Время шло незаметно. Один бокал сменялся другим. Маша смотрела, как редкие машины проносятся по проспекту, и думала о том, как легко разрушить то, что строилось месяцами. Вино больше не приносило расслабления, оно лишь делало боль более четкой, концентрированной. Когда она потянулась, чтобы снова наполнить бокал, рука наткнулась на пустое горлышко. Бутылка опустела до самого дна. Маша посмотрела на темное стекло, затем на свои дрожащие пальцы. Алкоголь ударил в голову, но не заглушил мысли. Напротив, в голове теперь бился только один вопрос: «Сколько еще мы сможем так притворяться?». Она сидела у окна до самого рассвета, пока небо над Москвой не начало окрашиваться в тот самый грязно-серый цвет, который она так ненавидела. Вино закончилось, слезы высохли, оставив лишь неприятное жжение, а ответов так и не прибавилось. Впереди был новый день — день, в котором ей снова нужно было играть роль счастливой женщины топ-артиста, пока их мир медленно превращался в прах. Ноябрь в Москве выдался промозглым и безжалостным. Город затянуло плотным свинцовым небом, а по утрам на лужах уже блестела первая ледяная корка. Прошло еще два месяца с того памятного вечера, и жизнь, казалось, вошла в привычную колею, но это была колея, ведущая в никуда. На первый взгляд, всё стало немного лучше. Острые углы сгладились, крики и внезапные вспышки раздражения Егора сменились ровной, почти пугающей вежливостью. Они снова начали ужинать вместе, иногда даже ходили в кино или на закрытые вечеринки. Но это было лишь фасадом — красивой оберткой, внутри которой давно ничего не было. Егор стал более внимательным в мелочах: присылал цветы в театр без повода, спрашивал, как прошел день. Но в этом не было души. Его вопросы звучали так, будто он зачитывал их из сценария «Как быть идеальным парнем». Самым страшным в этом ноябре стала тишина. Раньше они могли болтать часами, перебивая друг друга. Теперь они всё чаще сидели в телефонах, находясь в одной комнате, но на разных планетах. Она перестала плакать по ночам. Обида сменилась какой-то тупой, ноющей усталостью. Она всё так же любила его, но эта любовь теперь была похожа на попытку согреться у остывшего камина — ты помнишь, как там горел огонь, но сейчас чувствуешь только запах пепла. Несмотря на внешнее спокойствие, Егор всё так же оставался остраненным. Это проявлялось в мелочах, которые Маша замечала с точностью хирурга. Он смотрел на неё, но не видел. Его глаза стали какими-то затуманенными, мысли всегда были где-то далеко — в новых треках, контрастах или чем-то, о чем он ей больше не рассказывал. Он перестал брать её за руку просто так. В постели он всё чаще отворачивался, ссылаясь на головную боль или важные звонки рано утром. А когда близость случалась, она была быстрой и какой-то… функциональной. Как будто он выполнял супружеский долг, а не занимался любовью с женщиной своей жизни. Он чаще стал уходить в другую комнату, чтобы ответить на звонок, или задерживаться на студии до пяти утра, возвращаясь пахнущим чужим холодом и табаком кальяна. Маша куталась в объемные свитеры, пытаясь согреться, но холод шел изнутри. В один из таких вечеров, когда за окном завывал ноябрьский ветер, она смотрела, как Егор собирается на очередную встречу. — Ты поздно? — спросила она, стоя в дверях гардеробной. — Не знаю, Маш. Как пойдет. Спи, не жди, — он бросил эту фразу, даже не взглянув на её отражение в зеркале. Он накинул пальто, поправил воротник и вышел, оставив после себя лишь легкий шлейф парфюма. Маша подошла к окну и увидела, как его машина отъезжает от подъезда. Она понимала: они всё еще пара , но по факту — они два чужих человека, которые просто делят одну очень дорогую и очень холодную жилплощадь. Ноябрь не просто принес холода, он окончательно заморозил то, что Маша так отчаянно пыталась спасти. И в глубине души она уже знала: скоро лед станет настолько толстым, что под ним никто не сможет дышать. Ноябрьская серость Москвы давила на плечи, а пустая квартира  делала тишину почти осязаемой. Егор уехал в мини-тур — пять городов за десять дней. Раньше такие разлуки заканчивались часовыми видеозвонками и бесконечными сообщениями «скучаю», но в этот раз всё было иначе. Маша с головой ушла в рутину. Утро начиналось с пар в университете, затем — репетиции в театре до дрожи в коленях, а вечерами — редкие встречи с подругами. Она пыталась заполнить каждую минуту своего времени, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями. С Катей они встретились в их любимой кофейне на Патриках. Катя, как всегда, была полна энергии, рассказывала какие-то сплетни, но то и дело бросала на Машу внимательные, проницательные взгляды. Маша держалась стойко. Она улыбалась, кивала, рассказывала о новых ролях, но внутри неё всё кричало от боли. Она скрывала правду уже почти четыре месяца. Четыре месяца она делала вид, что у них с Егором всё идеально, хотя их «мы» медленно превращалось в «я» и «он». — Маш, ну серьезно, — Катя отставила свой раф в сторону и наклонилась ближе. — Хватит. Ты похудела, у тебя круги под глазами такие, что их никакой консилер не берет. И ты за весь вечер ни разу не упомянула Егора. Он вообще звонит из тура? Маша замерла с чашкой в руках. Сердце предательски кольнуло. — Конечно, звонит, Кать. Просто... он очень устает. Пять городов подряд, перелеты, репетиции. Ты же знаешь, какой он перфекционист. — Знаю, — Катя прищурилась. — Но я также знаю тебя. Ты светилась после Дубая, а сейчас ты как потухшая лампочка. Что происходит? Вы поругались? — Нет, мы не ругаемся, — честно ответила Маша, и это была самая страшная правда. — Мы просто... почти не разговариваем. Пока Маша пыталась сохранить лицо перед подругой, Егор перемещался из города в город. Казань, Екатеринбург, Новосибирск... Его соцсети пестрили кадрами с полных залов, ревом толпы и вспышками софитов. На сцене он был всё тем же королем — мощным, харизматичным, отдающим всего себя. Но за кулисами он становился тенью. Маша видела, что он заходит в сеть. Видела, как он выкладывает сторис. Но её личные сообщения оставались висеть с одной серой галочкой часами. Если они и созванивались, разговор длился не больше двух минут. — Привет. Как зал? — Привет. Всё круто, Маш. Солд-аут. Я в душ и спать, завтра ранний вылет. Люблю. — И я тебя... Это «люблю» в конце фразы звучало как автоматическая подпись в деловом письме. Безжизненно. Маша смотрела на экран телефона после таких разговоров и чувствовала, что расстояние между ними измеряется не километрами, а световыми годами. В один из вечеров, когда Егор был уже в четвертом городе тура, Маша вернулась из театра совсем разбитой. Она зашла в пустую спальню, где еще едва уловимо пахло его парфюмом, и её накрыло. Она села на пол прямо у кровати и закрыла лицо руками. Ей было невыносимо обидно. Почему человек, который в Париже клялся, что никогда не любил так, как её, теперь даже не находит минуты, чтобы просто спросить «как ты?». Она достала телефон, открыла чат с Катей и начала писать: «Кать, мне очень плохо. Кажется, это конец». Палец завис над кнопкой «отправить». Она смотрела на эти буквы и понимала: если она нажмет сейчас, то признает поражение. Признает, что сказка закончилась. Маша стерла сообщение. Не сегодня. Она еще поборется. Даже если этот ноябрь решит её окончательно заморозить. На высоте одиннадцати тысяч метров, когда под крылом самолета расстилалась бесконечная снежная пустыня, Егор смотрел в иллюминатор и чувствовал пугающую пустоту. В салоне бизнес-класса было тихо, только мерно гудели двигатели, но в его голове этот гул перекрывал один единственный факт: он принял решение. Это было странное, горькое чувство. В его жизни всё обычно происходило по одному сценарию: из-за его сложного характера, вечных туров и закрытости девушки не выдерживали первыми. Егор привык к тому, что бросают его. Он привык быть тем, кто остается один среди разбитой посуды и несбывшихся планов. Но сейчас... сейчас он чуть ли не впервые был по другую сторону баррикад. Он понимал — он остыл. Это случилось не постепенно, а как-то резко, почти хирургически, ровно в тот момент, когда они переступили порог московской квартиры после того сказочного месяца. Райский отпуск, где они были 24/7, стал для него пиком, после которого последовал сокрушительный спад. Огромная доза счастья сменилась серой реальностью, и Егор не смог из неё вынырнуть. Он вынашивал это в себе все эти сто двадцать дней. Пытался заставить себя чувствовать прежнее тепло, искал искры в её глазах, когда она надевала то алое белье, но внутри ничего не откликалось. Он видел всё: её попытки спасти их «мы», её ужины, её робкие касания и то, как она угасала на его глазах. Он честно давал себе время. Он говорил себе: «Это просто усталость, это работа». Но тур расставил всё по местам. В этих пяти городах, находясь вдали от неё, он не скучал. Он чувствовал облегчение. Егор закрыл глаза, откидываясь на подголовник кресла. Ему было чертовски жаль Машу. Она не заслужила этого холода, не заслужила этой механической близости и его пустых «люблю». Он видел, как она, будучи тонким и чувствительным человеком, сразу считала перемену. Он видел её боль, и от этого чувствовал себя последним подонком. «Она слишком хорошая, чтобы жить в этой лжи», — пронеслось у него в голове. Он понимал, что её попытки всё исправить только усугубляют ситуацию. Чем больше она старалась, тем сильнее он хотел закрыться. Это была не её вина. Просто огонь, который так ярко горел в ЛА и Париже, выгорел дотла, оставив лишь холодную серую золу. — Всё, — прошептал он едва слышно, открывая глаза. Самолет начал снижение. Впереди была Москва, заснеженное шоссе и квартира, где его ждала женщина, которую он больше не любил. Он знал, что этот разговор будет самым тяжелым в его жизни. Но продолжать этот спектакль означало уничтожать Машу еще медленнее и мучительнее. Он больше не хотел «давать шансов». Он просто хотел правды. Егор достал телефон, перевел его из авиарежима и увидел уведомление от неё. Очередное нежное «Жду тебя». Он не ответил. Решение было принято. Эта глава их жизни, начавшаяся с того фото на пляже в Лос-Анджелесе , должна была закончиться здесь, в серой и холодной Москве. Егор медленно повернул ключ в замке. Внутри него всё было натянуто, как струна, готовящаяся лопнуть. Он ожидал увидеть её в прихожей, услышать звук телевизора или шум воды, но квартира встретила его непривычной, почти стерильной пустотой. Он прошел в гардеробную — полки, где обычно лежали её вещи, были пусты. В ванной исчезли её многочисленные баночки и духи. На мгновение Егор замер, и в его груди разлилось странное, постыдное облегчение. Ему показалось, что она всё поняла сама. Ушла, не дожидаясь финальных слов, избавив его от необходимости смотреть в её заплаканные глаза и подбирать оправдания, которых не существовало. Он выдохнул. Плечи, которые сводило от напряжения последние четыре месяца, наконец расслабились. Он разулся, бросил куртку и, чувствуя себя так, будто сбросил с плеч бетонную плиту, направился на кухню, чтобы просто выпить воды. Но облегчение было недолгим. Маша была там. Она сидела за столом, неподвижная, как статуя, спиной к дверному проему. Вещи были собраны и уже пару дней стояли в её квартире.Н о сама она уйти просто так не смогла. Она знала время его прилета. Она ждала. Егор замер у порога,воздух в кухне стал густым, как смола. — Егор, может, поговорим? — её голос прозвучал глухо, без слез, но в нем было столько выстраданной горечи, что его снова накрыло чувством вины. Она не оборачивалась. Смотрела куда-то в окно, на ночные огни Сити, которые четыре месяца назад казались им самыми красивыми на свете. — Что происходит эти четыре месяца? — Маша наконец медленно повернула голову, и Егор вздрогнул от того, насколько пустым был её взгляд. — Что случилось после того, мать его, прекрасного месяца, где ты мне божился в любви? Где ты клялся, что никогда никого так не чувствовал? Егор молчал. Он смотрел на её тонкие пальцы, судорожно сжимавшие край столешницы, и понимал, что вздох облегчения был преждевременным. Самое страшное начиналось сейчас. — Ответь мне, — её голос сорвался на шепот, в котором было больше силы, чем в любом крике. — Как можно за одну неделю превратиться из человека, который не может выпустить мою руку, в того, кто даже не хочет со мной спать в одной кровати? Я что-то сделала не так? Я где-то ошиблась? Егор опустил голову. Он чувствовал себя ничтожеством. Ему хотелось сказать, что дело в работе, в туре, в Москве... но он обещал себе быть честным. Хотя бы сейчас. — Ты ни в чем не виновата, Маш, — выдавил он из себя, и его собственный голос показался ему чужим. — В том-то и дело. Ты идеальна. Ты делала всё, чтобы нас спасти. Он поднял на неё глаза, и в них она увидела ту самую правду, которую боялась признать все эти месяцы. Это не была усталость. Это не был кризис. Это был финал. — Тогда почему? — она почти выплюнула это слово. — Я не знаю, — Егор тяжело опустился на стул напротив неё, разделенный гектарами кухонного стола. — После Дубая... я просто остыл. Будто что-то выключили внутри. Я ждал, что это пройдет, я давал себе время, я пытался... но я больше ничего не чувствую, Маша. Кроме пустоты. Слова упали между ними, как осколки разбитого стекла. Маша смотрела на него, и в её глазах медленно умирала последняя надежда, которую она так отчаянно подпитывала эти долгие, холодные четыре месяца. Слова Егора прозвучали в стерильной тишине кухни как выстрел. Он смотрел не на неё, а куда-то сквозь, в пустоту между ними, которую уже невозможно было заполнить. — Нам нужно разойтись, Маш, — произнес он, и каждое слово давалось ему с видимым трудом, но при этом с какой-то пугающей решительностью. — Дальше так нельзя. Это мучение и для тебя, и для меня. Маша сидела неподвижно, только пальцы сильнее впились в край столешницы, так что побелели костяшки. Она ждала этих слов четыре месяца, она знала, что они сорвутся с его губ, но когда это произошло, земля всё равно ушла из-под ног. — Возможно... — Егор запнулся, шумно выдохнул и наконец поднял на неё глаза, в которых не было ничего, кроме холодного осознания правды. — Возможно, наши отношения вообще были ошибкой. С самого начала. Эти слова ударили больнее, чем само известие о расставании. «Ошибкой». Всё то, что они строили, все те клятвы в Париже, смех в Лос-Анджелесе, нежные рассветы в Дубае — он просто перечеркнул это одним коротким словом. — Ошибкой? — Маша переспросила шепотом, и в её голосе послышался надлом. — То есть весь этот год, всё, что мы прожили... это была просто ошибка? Красивый сбой в твоей системе? — Мы слишком разные, — он начал говорить быстрее, будто хотел поскорее закончить этот экзекуцию. — Тот месяц в отпуске был как вспышка, как иллюзия. Мы жили в пузыре, где не было реальности. А вернулись в Москву — и пузырь лопнул. Я понял, что мы просто не тянем друг друга в обычной жизни. Я не тот, кто тебе нужен, а ты... ты заслуживаешь того, кто будет гореть тобой всегда, а не только под калифорнийским солнцем. Егор встал. Он чувствовал, что если останется здесь еще на минуту, то либо сорвется на крик, либо просто задохнется от этого концентрированного отчаяния, разлитого в воздухе. — Вещи, я так понял, ты уже собрала? — он кивнул в сторону прихожей, стараясь придать голосу деловой тон, чтобы скрыть дрожь. Она посмотрела на него в последний раз — не на «кота», не на «любимого», а на человека, который за несколько минут превратил их общую историю в пепел. В её взгляде больше не было мольбы. Только выжженная пустыня. — Ты прав. Это была ошибка. Моя ошибка — в том, что я верила тебе больше, чем себе. Маша прошла мимо него, едва не задев плечом. Она взяла телефон,кинула свою связку ключей от его квартиры на банкетку и, не оборачиваясь, вышла за дверь. Тихий щелчок замка ознаменовал конец их «тесного мира». Егор остался стоять посреди кухни. В квартире стало оглушительно тихо. Он получил то, чего хотел — свободу. Но почему-то сейчас она ощущалась как самая тяжелая ноша, которую ему когда-либо приходилось нести. На столе остался её пустой бокал, а в воздухе — едва уловимый аромат её духов, который теперь будет преследовать его еще очень долго.