Часть 21

Путь до соседней двери занял всего несколько секунд, но Маше казалось, что она пересекает целую пропасть. Ключ дрожал в замке, металл неприятно скрежетал, отражая её внутреннее состояние. Как только дверь закрылась, отрезая её от квартиры Егора — силы окончательно покинули её. Маша бессильно скатилась спиной по холодному металу двери, прижимая колени к груди. Казалось, все слезы были выплаканы за те долгие ночи ожидания, когда Егор задерживался на студии или отворачивался к стене. Она думала, что её сердце уже превратилось в сухой камень. Но это было лишь иллюзией. Слезы хлынули из глаз с новой, пугающей силой. Это были не те тихие слезинки обиды, а настоящие ручьи отчаяния. Она плакала навзрыд, сотрясаясь всем телом от невыносимой, почти физической боли в груди. —Люблю, трамвай куплю...— всплыла в голове дурацкая фраза, которую они когда-то в шутку повторяли в Лос-Анджелесе. Всё было так идеально. Так больно идеально. В её голове, отравленной горем и вином, которое она пила в одиночестве все эти недели, начали роиться ядовитые мысли. Она не могла принять его сухое «я остыл». Это объяснение казалось слишком простым для такой катастрофы. «Может, у него кто-то есть? Кто-то из тура? Та, кто не просит разговоров, кто просто восхищается?» — Маша рисовала в воображении лица воображаемых соперниц, пытаясь найти причину его холода в ком-то другом. Ей было легче думать, что её предали, чем признать, что чувства к ней просто испарились, как туман под дубайским солнцем. Но правда была куда страшнее и проще. Он действительно остыл. Без измен, без скандалов. Просто выгорел. Рыдания становились всё громче, эхом отрываясь от пустых стен её собственной квартиры. Маша испугалась, что Егор за дверью может услышать её слабость. Она не хотела дарить ему это последнее торжество — знать, как сильно он её уничтожил. В порыве отчаяния она вскинула руку и до боли закусила собственную кисть. Зубы впились в нежную кожу, физическая боль на мгновение перебила душевную, заглушая крик, рвущийся наружу. Она сидела в темноте прихожей, на полу, чувствуя вкус собственной крови и глядя в пустоту перед собой. Она чувствовала себя сломленной. Ей казалось, что это дно, что хуже быть уже не может. Но в этот момент, раздавленная своим первым по-настоящему разбитым сердцем, Маша даже не подозревала, сколько еще слез ей суждено пролить. Она не знала, что впереди её ждут испытания, по сравнению с которыми это расставание покажется лишь легким осенним дождем.

Говорят, любовь живет три года.

Мне кажется, это говорят те,

Кто никогда по-настоящему не любил.

Те, кто никогда не лежал ночью

На полу посреди комнаты и не выл от боли

Потому что остался один.

И эта боль гораздо страшнее физической.

Потому что утром она не пройдет.

Она станет еще сильнее.

Но лучше умереть от любви,

Чем жить, так и не узнав, ради чего ты просыпаешься по утрам.

Маша перестала считать дни. Она просто забила на всё: на пары в университете, на важные репетиции в театре, на бесконечные звонки от Кати и сообщения от родителей. Телефон, разрядившись, валялся где-то под кроватью, и ей было плевать. В её квартире больше не пахло едой или духами. Пахло застоявшимся воздухом и тишиной. Она не пила алкоголь — ей не нужно было искусственное забытье, потому что её собственное горе было сильнее любого градуса. Она действительно умирала от любви, медленно и методично, в четырех стенах своей квартиры. Она просыпалась не от будильника, а от того, что в груди начинало печь. Память услужливо подсовывала картинки: Егор смеется, Егор целует её в висок, Егор говорит то самое «люблю». Реальность накрывала её ледяной волной, и Маша понимала — ради этого утра ей больше не хочется вставать. Она могла часами сидеть на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и просто смотреть в одну точку. В голове крутился один и тот же вопрос: «Как?». Как чувства могут просто испариться?Ночь…Это было самое страшное время. Именно ночью она сползала на пол, утыкалась лицом в ладони и выла. Это не был плач — это был животный, утробный звук боли, которую невозможно выплеснуть иначе. Она чувствовала, как эта боль ломает ей ребра, как она течет по венам вместо крови.

Помните тот момент.

Когда ты уже признался в любви,

Но еще не знаешь что услышишь в ответ.

Как будто ты сам даешь кому то в руки оружие,

Которое может тебя убить.

И надо бы бежать, но ты подходишь еще ближе.

Так близко, чтобы этот выстрел не ранил тебя.

А убил на месте.

Потому что без этой любви жизнь тебе уже не нужна.

Ей казалось, что если бы ей сейчас сломали руку, было бы легче. Перелом срастется, рана заживет. Но что делать с тем, что у тебя вырвали душу, оставив на её месте огромную, кровоточащую дыру? Маша почти не ела. Тело стало прозрачным, глаза — огромными и впалыми. Она видела себя в зеркале и не узнавала. Где та счастливая девочка из Лос-Анджелеса? Где та роковая красотка в алом кружеве? Осталась только тень, которая бродила по квартире, кутаясь в теплый плед, который всё равно не мог согреть. Каждое утро боль становилась только острее. Она не притуплялась, как обещали в книгах. Она становилась её единственным спутником, единственным доказательством того, что Маша всё еще жива. Она действительно умирала от любви, и в этом медленном увядании была какая-то жуткая, трагическая красота — она знала, ради чего просыпалась раньше. И теперь, потеряв это «ради чего», она просто ждала, когда это сердце, так сильно любившее, наконец перестанет болеть. Утро 31 декабря на Новой Риге было тихим и ослепительно белым. Родительский дом, большой и уютный, был полностью украшен к празднику: на террасе мерцали гирлянды, в гостиной стояла огромная живая ель, а в воздухе плыл аромат хвои и мандаринов. Но для Маши этот праздник казался какой-то далекой, не имеющей к ней отношения декорацией. Она приехала к родителям несколько дней назад, надеясь, что семейный уют и смена обстановки помогут ей окончательно не раствориться в своей боли. Маша спустилась вниз, когда дом уже вовсю жил предновогодней суетой. Мама, в красивом домашнем кардигане, хлопотала на кухне, раскладывая по тарелкам красную икру и нарезая свежий багет. — Машуль, доброе утро! Садись скорее, папа уже заканчивает с делами в кабинете, будем завтракать, — мама улыбнулась, но в её глазах промелькнула тень тревоги, когда она увидела бледное лицо дочери. Маша села за стол, стараясь выглядеть бодрее. Она потянулась к вазочке с мандаринами — главному символу праздника. Как только она начала чистить фрукт, резкий, брызнувший из цедры эфирный сок ударил ей в нос. Раньше этот запах вызывал только радость, но сейчас Маша почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось. Ей вдруг показалось, что мандарин пахнет слишком сильно, почти агрессивно. Она отложила его в сторону, так и не попробовав. — Тебе нехорошо? — мама внимательно посмотрела на неё, ставя перед Машей тарелку с нежным омлетом. — Просто не выспалась, мам. Наверное, из-за погоды голова тяжелая, — ответила Маша, пытаясь съесть хотя бы кусочек. Но настоящий приступ случился чуть позже. Папа, вышедший к завтраку, поцеловал Машу в макушку и открыл баночку элитного кофе, который привез из последней командировки. Густой, насыщенный аромат заполнил кухню. Для Маши это стало последней каплей. Желудок внезапно совершил кульбит, а к горлу подступила такая резкая тошнота, что она едва успела вскочить со стула. — Маша? Ты куда? — донесся вслед обеспокоенный голос отца. Она взлетела на второй этаж, в свою ванную, и несколько минут сидела у раковины, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле.  —Наверное, отравление... или действительно нервы сдали окончательно, — пронеслось в голове. Она умылась ледяной водой и посмотрела на себя в зеркало. За эти недели она привыкла к своей бледности, но сегодня заметила что-то еще. Грудь, сдавленная домашним топом, казалась непривычно тяжелой и будто налитой свинцом. Любое прикосновение ткани вызывало дискомфорт.Но Маша списала это все на красные дни календаря,которые вот вот должны были прийти. Маша прислонилась лбом к прохладному стеклу. Внизу слышались звуки праздника — папа что-то весело рассказывал маме, по телевизору шел «Ирония судьбы». Весь мир готовился к новой жизни, к новому году. А Маша стояла в тишине ванной и прижимала ладонь к низу живота. Там, за тонкой кожей, было всё спокойно, но внутри неё нарастало странное, доселе неведомое ощущение. Какая-то новая, глубинная пульсация, которая не имела ничего общего с её разбитым сердцем. Она списала это на дикий стресс. В конце концов, за последние четыре месяца она пережила личный апокалипсис. Но это утро 31 декабря, вместо того чтобы принести облегчение, поставило перед ней вопрос, на который она пока не была готова отвечать. — Просто переутомление, — прошептала она своему отражению, хотя голос её дрогнул. — Просто всё наложилось одно на другое. Маша вышла из ванной, натягивая на лицо привычную маску спокойствия, чтобы не расстраивать родителей в праздник. Но это «необъяснимое» уже поселилось внутри неё, ожидая момента, когда тайное станет явным.

***

Март в Париже в этом году выдался на редкость мягким. Город уже начал стряхивать с себя зимнее оцепенение: на каштанах вдоль Елисейских полей набухли почки, а воздух был пропитан ароматом влажного камня, свежей выпечки и той самой неуловимой весенней надежды, которую можно почувствовать только здесь. Эта поездка стала подарком отца на 8 марта — он буквально настоял, чтобы Маша с мамой сменили обстановку, оставив серую московскую слякоть позади. Они устроились в небольшом уютном кафе в районе Сен-Жермен. Мама, элегантная в своем бежевом кашемировом пальто, внимательно наблюдала за тем, как Маша изучает меню. — Машуль, может, возьмешь что-то более сытное? — мягко предложила мама, накрывая ладонь дочери своей. — Одного круассана маловато. Давай закажем тот киш с лососем и шпинатом? Тебе сейчас нужны силы, ты всё еще такая бледненькая. Маша улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло от этой простой материнской заботы. — Хорошо, мам. Ты права. Когда принесли заказ, мама сама придвинула к Маше стакан с апельсиновым фрешем, проследив, чтобы та сделала хотя бы несколько глотков. Маша заметила, как мама теперь всегда незаметно забирает у неё тяжелые пакеты с покупками или поправляет ей шарф, будто та вдруг стала хрупкой хрустальной вазой.  Они медленно шли вдоль набережной Сены. Маша ловила себя на мысли, что Париж больше не вызывает у неё той острой, режущей боли, как в первые недели после расставания.Боль притупилась, сменившись странным, тихим спокойствием и какой-то новой, глубинной сосредоточенностью на себе.  Мама настояла на снимке на фоне цветущих клумб. Маша позировала, слегка повернувшись боком. На ней был свободный тренч оверсайз, который мягко драпировался при каждом движении. На одном из кадров Маша, сама того не замечая, инстинктивно положила ладонь чуть ниже талии. Пальцы едва касались ткани, но в этом жесте было столько нежности и защиты, что мама на секунду замерла с телефоном в руках, всматриваясь в экран. В кондитерской Ladurée Маша, которая всегда обожала их знаменитые макароны, вдруг равнодушно прошла мимо витрины с десертами, выбрав вместо этого обычный багет с маслом и солью. — Совсем не хочется сладкого? — удивилась мама. — Нет, мам. Хочется чего-то...другого. Вечером, когда они сидели на скамейке в Люксембургском саду, наблюдая за заходящим солнцем, Маша поймала на себе долгий, задумчивый взгляд мамы. В нем не было вопросов, только бесконечная поддержка  Маша поглубже закуталась в тренч и снова поймала себя на том, что её рука тянется к животу. Там, под слоями одежды, скрывалась её самая большая тайна, начавшаяся в середине холодного ноября. Она еще не была готова произнести это вслух, даже здесь, в самом романтичном городе мира. Её походка стала более плавной, а взгляд — более глубоким. Париж видел много историй любви, но эта история была совсем другой. Это была история новой жизни, которая тихо и уверенно заявляла о себе, пока Маша училась дышать заново, глядя на воды Сены. Вечерний Париж зажигал свои огни, отражаясь в зеркальных витринах бутиков на авеню Монтень. Маша и мама неспешно возвращались в отель, наслаждаясь прохладным мартовским воздухом. Мама крепко держала дочь под руку, то и дело поглядывая на её спокойный профиль. Они присели за угловой столик в тихом бистро, подальше от шумных туристических троп. Заказав травяной чай, мама долго размешивала сахар, прежде чем решилась задать вопрос, который явно мучил её всю поездку. — Машуль, — тихо начала она, — ты точно уверена насчет Лос-Анджелеса? Я понимаю, что папа всё устроил, и дом там хороший, но… ты же будешь там совсем одна.  Маша накрыла мамину руку своей. Она выглядела удивительно решительной. За эти месяцы из неё будто испарилась та хрупкость, которая заставляла её выть на полу в ноябре. Теперь в её глазах была сталь. — Мамуль, не переживай, — мягко, но твердо ответила Маша. — Я правда решительно настроена. Лос-Анджелес — это место, где я смогу начать всё с чистого листа. Там другое солнце, другой ритм. Это именно то, что мне сейчас нужно. А вы… вы будете прилетать ко мне. Часто. Я уже всё распланировала. Мама вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. Она видела, что дочь уже всё решила. — Я просто боюсь, что тебе будет тяжело психологически, — мама замялась, а затем добавила тише: — Вы… вы больше не виделись после того вечера? После расставания? Маша покачала головой, и на секунду в её глазах мелькнула тень той старой боли, но она тут же исчезла. — Нет. Даже случайно в коридоре не пересекались. Знаешь, это странно — жить за соседней дверью и за сколько времени ни разу не столкнуться. Будто судьба сам нас разводит в разные стороны. Она сделала глоток чая и непроизвольно поправила свободный свитер. — Я не хочу оставаться в Москве, мам. Там каждый переулок, каждый запах напоминает о том, что было. И о том, как всё закончилось. Я не хочу, чтобы… — она замолчала на секунду, — чтобы мой ребенок рос в этой атмосфере недосказанности и призраков прошлого. В ЛА у него будет океан и покой. И я. Этого достаточно. Мама понимающе кивнула, сжав пальцы дочери. Она знала, что Маша бежит не от Егора, а от той себя, которая чуть не сломалась. И Лос-Анджелес, который когда-то был для неё городом мечты, теперь должен был стать городом её силы. — Хорошо, — сдалась мама. — Папа поможет с переездом. Мы будем рядом, даже если нас разделяет океан. Маша улыбнулась — впервые за вечер по-настоящему тепло. Она знала, что впереди долгий перелет и неизвестность, но сейчас, в центре весеннего Парижа, она чувствовала: самое страшное осталось в том холодном московском ноябре. Лос-Анджелес встретил Машу тем самым мягким, золотистым светом, который она так любила. Здесь, на другом конце света, воздух пах океаном и нагретой на солнце зеленью, а не тяжелым московским смогом. Её новый дом, уютная вилла в тихом районе, уже не казался чужим — благодаря стараниям тети Али он наполнился теплом и жизнью всего за несколько дней. Маша сидела за массивным деревянным столом на светлой кухне. Перед ней дымилась тарелка с домашней запеканкой и свежими фруктами. — Боже, теть Аль, как же вкусно... — прошептала Маша, зажмурившись от удовольствия. — Кажется, я не ела ничего лучше за последние полгода. Тетя Аля, женщина с добрыми глазами и невероятно теплыми руками, которой родители Маши предложили поехать вместе с ней, лишь ласково улыбнулась. Она поправила кухонное полотенце и подлила Маше в стакан свежевыжатый сок. — Кушай, девочка моя, кушай, — мягко ответила она. — Тебе сейчас силы нужны за двоих. Видишь, как личико осунулось? В Москве совсем себя извела, а здесь мы тебя быстро на ноги поставим. На таком-то воздухе да на домашней еде. Маша отложила вилку и посмотрела на тетю Алю с бесконечной благодарностью. — Аль, спасибо вам огромное. Я правда не знаю, как бы я справилась без вас. Наверное, так и сидела бы среди нераспакованных коробок. Дом действительно преобразился. Тетя Аля обладала удивительным талантом: стоило ей зайти в комнату, как там воцарялся идеальный порядок. Панорамные окна сияли так, что казалось, будто границ между гостиной и садом с бассейном вовсе нет. На поверхностях не было ни пылинки, а в воздухе стоял легкий аромат лаванды. В вазах стояли свежие цветы, а на диване уютно расположились мягкие пледы. Маша непроизвольно положила руку на живот, который в легком домашнем сарафане уже был отчетливо виден. Здесь, в пяти тысячах миль от Егора, от его холодных взглядов и их общей «ошибки», она наконец-то начала чувствовать себя в безопасности. — Малыш сегодня тихий, — улыбнулась она, поглаживая себя. — Наверное, ему тоже здесь нравится. — А как же иначе? — отозвалась тетя Аля, убирая со стола лишнюю посуду. — Здесь покой, Машенька. А это самое главное лекарство. Ты отдыхай больше. Маша кивнула, глядя в окно на качающиеся пальмы. В Москве сейчас, должно быть, серый апрель и грязь, а здесь начиналась её новая, совершенно иная глава. Глава, в которой она больше не была «девушкой топ-артиста». Она была женщиной, которая готовилась подарить жизнь, и в этом было гораздо больше смысла, чем во всей её прошлой жизни. Солнце в Калифорнии не просто светит — оно обволакивает. Маша лежала на широком белоснежном лежаке, подставив золотистое, уже заметно округлившееся тело лучам. На ней был открытый купальник цвета морской волны, который подчеркивал её идеальный загар и ту особенную, мягкую грацию, что появляется у женщин только в этот период. На низком столике рядом стоял высокий стакан с водой, в которой плавали кубики льда и ветка мяты. Маша лениво поглаживала живот, чувствуя, как внутри происходит какая-то своя, скрытая от мира жизнь. Экран телефона на подставке ярко светился — по видеосвязи была Катя. — Нет, ты посмотри на неё! — Катя в Москве только что зашла в кафе, судя по шуму на заднем фоне. — Маш, ты вообще реальная? Ты выглядишь как модель из рекламы. Маша тихо рассмеялась, поправляя солнцезащитные очки. — Кать, я просто наконец-то выспалась. Впервые за... не знаю, за сколько лет. Здесь тишина такая, что слышно, как колибри крыльями машут. — Слушай, а как там... — Катя замялась, понизив голос. — Ну, футболист? Пинается?Или футболистка… Маша улыбнулась и посмотрела на свой живот. В этот самый момент внутри произошло отчетливое движение — будто маленькая пятка скользнула по стенке. — Не то слово. Сегодня ночью устроил мне дискотеку в три часа. Кажется, у него график как у отца — ночной режим работы, — она произнесла слово «отец» спокойно, без той дрожи, которая раньше перехватывала горло. — Но здесь это не пугает. Теть Аля говорит, что он просто хочет внимания. — Теть Аля там как, справляется? — Катя улыбнулась в экран. — Она — мой дзен. Каждое утро готовит мне что-то полезное, раскладывает вещи, ворчит, если я долго сижу на солнце. Знаешь, Кать... — Маша на секунду замолчала, глядя на бирюзовую гладь бассейна. — Я только здесь поняла, в каком аду я жила последние месяцы в Москве.  — Я так рада за тебя, родная, — искренне отозвалась Катя. — В Москве, кстати, всё по-старому. Шум, суета. Маша перевела взгляд на пальму, мерно покачивающуюся на ветру. Лос-Анджелес в начале июня напоминал расплавленное золото. Маша уверенно вела свою новую белоснежную беху последней модели — подарок отца, который он сделал сразу, как только она обосновалась в штатах. Он хотел, чтобы его единственная дочь и будущий внук или внучка перемещались по городу в максимальной безопасности и комфорте. Белоснежный кузов авто ослепительно сиял под калифорнийским солнцем, а в салоне пахло дорогой кожей и прохладой кондиционера. Рядом, на пассажирском сиденье, тетя Аля увлеченно изучала список магазинов в Гугл картах. Они припарковались у одного из самых элитных магазинов в Беверли-Хиллз. Маша, в свободном льняном платье, подчеркивающем её уже очень аккуратный, но заметный живот, грациозно вышла из машины. Тетя Аля тут же оказалась рядом, подхватывая её под локоть. — Смотри, Машенька, какая кроватка! — тетя Аля всплеснула руками, как только они переступили порог. Они провели в магазине несколько часов, превратив выбор мебели в настоящий ритуал.Маша придирчиво выбирала комод и кроватку из светлого дуба. Она сама проводила ладонью по каждой поверхности, проверяя, насколько идеально отшлифовано дерево. Тетя Аля не просто ходила следом — она была голосом разума. Когда Маша засмотрелась на очередной дизайнерский балдахин, тетя Аля мягко заметила: — Красиво, деточка, очень красиво. Но давай лучше возьмем вот те пеленки из органического хлопка, они к телу нежнее будут. Маша улыбалась, наблюдая, как тетя Аля скрупулезно проверяет швы на крошечных распашонках. В этот момент она чувствовала себя такой защищенной, как никогда в Москве. Когда багажник белоснежной «бехи» был доверху забит коробками с игрушками, мобилями и пакетами из бутиков, они тронулись в обратный путь. Маша вела машину спокойно, одной рукой придерживая руль, а другую инстинктивно положив на живот. — Спасибо папе, — тихо сказала она, выруливая на шоссе. — Если бы не эта машина и не этот дом, я не знаю, как бы я нашла в себе силы всё это начать. — Твой папа тебя очень любит, Машенька, — отозвалась тетя Аля, глядя на пролетающие мимо пальмы. — И малыша уже любит. Всё у нас будет хорошо. Посмотри, какой день чудесный!