И превращают жемчуг в стекло

Куликов не помнил, как оказался здесь. Телефон разрывался от светиных звонков. Гневные сообщения в духе «Ответь, Куликов!!!», «Правильно про тебя моя мама говорит, подлец!», «Сереженька, вернись, я же беременна, у меня токсикоз», «Я уезжаю в Саратов! Урод!» не волновали его ни капли. Он вроде бы вышел из больницы, вроде бы дошел до машины, сел и куда то поехал. Но понял, что не может сидеть в этой тесной железной коробке, которая вся насквозь провонялась светиными духами. Зашел в первый попавшийся продуктовый, купил самый дешевый коньяк, и ноги принесли его в сквер за больницей. Тот самый, где они с Юлей иногда курили после ночных смен. Скамейка, фонарь, мусорка. Всё то же самое как и всегда, но только без нее. Он сел. Достал из кармана куртки бутылку и глотнул не глядя. — Фу… — Куликов поморщился — одеколон чертов. Он сделал ещё глоток, горло обожгло. — Просто секс, — повторил он вслух. Звук получился хриплым Так прошло около часа. Бутылка была опустошена жадно, потом вслед за ней полетели сигареты: одна за одной, без права на передышку. Она появилась из темноты неслышно. Тонкая тень в кожаной куртке, с рюкзаком за плечами. — Дядь Серёжа? — она посмотрела, даже, немного, с отвращением. Сняла наушники и оглядела его с ног до головы. Он поднял голову. Тамара. Брагинская копия, только еще противнее. Стоит в двух шагах, смотрит внимательно, чуть склонив голову набок. — Ты чего тут? — голос прозвучал грубее, чем хотелось. — Поздно уже. — Да мы с Мариной папу встречали с работы. Вот я вперед и оторвалась, че с предками ловить то… — Она помолчала, посмотрела на бутылку. — А вы пьёте. — Пью, — сказал он, и горько, сам над собой усмехнулся. Тамара подошла ближе, села на скамейку рядом. Не слишком близко — на расстоянии вытянутой руки. Рюкзак сняла, и поставила на колени. — А вы один? — Видишь же. — А где ваша… ну, с животиком? Он скривился, словно разжевал лимон. — Дома. — И вы ушли? — Ушёл. Тамара помолчала. Потом сказала тихо, очень серьёзно: — Марина тоже иногда на папу злится, и он тоже куда то уходит. Долго бродит, потом покупает цветы и она его прощает. Вы так не пробовали? — Не пробовал. — Куликов хмыкнул, и отпил из бутылки то, что осталось на дне. — Ну вы даете. И думаете она вас просто так простит? Он усмехнулся и вздохнул: горько, с каким-то всхлипом. — Да не нужно мне ее прощение. Тамара задумалась, потом решительно кивнула сама себе, сняла рюкзак, порылась в кармане и достала шоколадку. — На. Сладкое помогает. Он посмотрел на шоколадку. Потом на неё. — Это та, которую ты в магазине украла, и Нину опозорила? Тамара закатила глаза и натянула наушники обратно. — Вот так и делай вам добро. Он хмыкнул. Не рассмеялся, горло перехватило. Но внутри что-то чуть-чуть отпустило. — Спасибо. — Так вы съешьте. Он развернул фольгу, отломил кусочек и ради приличия съел. Шоколад был дешёвый, сладкий, приторный, и Сережа невольно скривился. — Ой, можно подумать ваш коньяк вкуснее. — Тамара улыбнулась и обернулась на Маринино «Том!» — Родители идут, — кинула Тамара, глядя куда-то за его спину. — Мне пора. Она вскочила, накинула рюкзак. — Вы идите домой. Холодно уже. Он кивнул. Она развернулась и побежала навстречу Марине и Олегу. Куликов выругался сквозь зубы. Попытался встать, спрятать бутылку — но ноги не слушались. Бутылка выпала, покатилась по асфальту, звякнула. — Стоять, — услышал он. Голос Брагина — спокойный, но такой, что не поспоришь. Олег что-то сказал Марине, та кивнула, взяла Тому за руку, и они пошли дальше. А Брагин вальяжно подошел к другу. — Ну и видок у тебя… — Иди ты, — хрипло ответил Куликов стараясь скрыть стыд — Не твоё дело. — Моё, конечно. — Олег сунул руки в карманы. — Ты тут на районе позоришься, а мне потом всем объяснять, почему главный травматолог города бутылки целует. Сядь. — Я не… — Сядь, сказал. Не на параде. Что-то в голосе Олега заставило его опуститься обратно на скамейку. Брагин сел рядом. — Светка достала? — спросил Олег после паузы. Куликов усмехнулся. Покачал головой. — Достала, но не в этом дело. — А че тогда? Куликов не торопился отвечать, поэтому Брагин уселся поудобнее. — Давай, — спокойно сказал Олег. — Не тяни. У нас тут не исповедь, конечно, но я уже сел. Так что колись. Куликов закрыл глаза. Выдохнул. — Я Семенову люблю, — сказал он глухо. — А живу с Светкой. Она еще и залетела от меня. А я Юлю предал. Гол с ней спал, а семью строю с этой… — Сережа вздохнул — Да и Семенова меня послала. Сказала, что у неё другой есть. Вот так я, Брагин, все просрал. Олег молчал. Куликов открыл глаза, посмотрел на него — зло, выжидающе. — Ну? Скажи что-нибудь. Что я дурак. Что сам виноват. — Ты дурак, — сказал Брагин. — И сам виноват. — Спасибо, — скривился Куликов. — Не за что. — Олег покачал головой. — Я бы на твоём месте уже давно язык проглотил от такой жизни, а ты ещё и удивляешься. — Ты меня пожалеть пришёл или добить? — А ты заслужил жалость? — Брагин посмотрел на него в упор. — Год бабу за нос водил, а теперь страдаешь. Куликов хотел огрызнуться, но Олег поднял руку. — Ладно. Не кипятись. — Он помолчал. — Она врёт. — Кто? — Юлька. Куликов замер. — Откуда ты знаешь? — Потому что если бы у неё был другой, она б тебя нахер послала и забыла давно. А это игра на твоих чувствах, чтобы ты, дурак — Брагин пнул пустую бутылку — Себе тут печень травил. Куликов сжал челюсть. — И че мне делать? Брагин помолчал. Потом повернулся, посмотрел на него — с тем самым выражением, когда человек принимает решение, о котором потом, возможно, пожалеет. — Пошли к нам. Сережа поднял голову. — Куда? — Домой, говорю. Ко мне. — Олег поморщился, будто слова давались с трудом. — Марина блинов напекла. А я пока не придумал, как тебе помочь. У меня дома хотя бы коньяк дорогой, не отравишься. Пошли. Олег вздохнул. Сделал шаг, протянул руку. — Давай, Куликов. Не ломайся. Завтра уже разберёшься со своими бабами. Хватит страдать как подросток. Куликов посмотрел на его руку, потом на лицо. Олег смотрел спокойно, без жалости — скорее с присущим ему дружеским хамством. — Ты чего, Брагин? — хрипло спросил Куликов. — Добрым заделался? — Пошёл ты, — беззлобно ответил Олег. — Руку не ломай. Куликов усмехнулся. Поймал его ладонь, встал, пошатываясь. Олег подхватил его под локоть. — Держись. — Брагин осмотрел Куликова тревожно — Не тошнит? Смотри машину мне не опорочь, алкаш. Куликов сел на пассажирское, откинулся на спинку, закрыл глаза. Олег завёл двигатель. В машине пахло кофе и чем-то домашним. — Спасибо, — тихо сказал Куликов, не открывая глаз. — Молчи уже, — ответил Брагин. — А то я щас тебя нанюхаюсь и сам опьянею. Фу. — Брагин открыл все окна и машина двинулась с места.

***

Юля пришла домой. Приняла душ, открыла холодильник — есть не хотелось. Открыла шкаф — достала кружку, поставила обратно. Она ходила по квартире как привидение. Из кухни в коридор. Из коридора в гостиную. Из гостиной в спальню. Из спальни — обратно на кухню. Остановилась у окна. Посмотрела на тёмный двор. Фонари горят. Где-то лает собака, где-то едет машина. Где-то сейчас, наверное, он. С ней. С ее животом, с ее несносным характером, с ее деревенским лексиконом, и с совместными планами на будущее. Юля закрыла глаза. Прислонилась лбом к холодному стеклу. — Дура, — сказала она вслух. — Какая же ты дура. Слёз не было. Всё выплакано в кабинете. Осталась только пустота, и где-то глубоко — тупая, ноющая боль. Она отошла от окна, прошла в ванную. Включила воду и посмотрела на себя в зеркало. Бледная, глаза красные, волосы растрёпанные. Ни следа от той строгой, самоуверенной женщины, которая была не так давно, до встречи с Куликовым. — Кто ты? — спросила она у своего отражения. Отражение к удивлению не ответило. Она отвернулась, открыла аптечку, достала упаковку снотворного. Посмотрела на неё, положила на край раковины. Открыла шкафчик под раковиной, достала тест. Тот самый, который купила в аптеке вчера или позавчера, она уже не помнила. Села на край ванны, разорвала упаковку, прочла инструкцию, хотя знала её наизусть. Сделала и присела на край ванной. Тишина глушила, лишь кран, который Куликов обещал починить каждый раз разрезал пустоту своим «Кап. Кап. Кап». Она смотрела на тест. На две белые полоски, которые медленно, неумолимо наливались розовым. Юля смотрела на них ровно одну минуту. Может две, а может и десять. Потом аккуратно положила тест на край ванны, встала и включила воду. Подошла к зеркалу, окатила себя ледяной водой и взглянула в свои глаза. — Поздравляю, Юлия Геннадьевна, — сказала она тихо, почти шёпотом. — У вас будет ребёнок. Она криво, горько усмехнулась. — От мужчины, который через два месяца станет папой в другой семье. Она отвернулась от зеркала, прошла на кухню, села за стол. Посмотрела на телефон, взяла в руки и открыла чат с Куликовым. Она пролистала выше, выше, выше… «Я испекла тебе эклеры» «Я скучаю» «Когда ты приедешь?» «Мне плохо без тебя» «Я люблю тебя» Она отправляла «я люблю тебя» три раза. Он ответил на это всего один — обычным смайликом. Юля принялась печатать сообщение. «Я беременна». Стерла. «Это был не просто секс». Вновь удалила. «Я не хочу жить без тебя». Замерла и посмотрела на эти слова. На буквы, которые складывались в нечто страшное, реальное, осязаемое. Она стёрла не сразу. Положила телефон на стол, встала и пошла в ванную. Взяла снотворное, посмотрела на упаковку. Достала одну. Положила на язык, потом еще одну, и ещё. Она не знала, зачем это делает. Хочет ли она покончить с этим всем, или просто забыться на несколько часов и хотя бы немного поспать. Не знала, остановится ли вовремя. Четвертая таблетка застряла в горле. Юля закашлялась, налила воды из-под крана, запила. Посмотрела на оставшиеся. Рука потянулась за пятой, но ее остановил звонок в дверь. Она вздрогнула и замерла. Звонок повторился. Юля выдохнула. Высыпала таблетки обратно в упаковку и убрала в аптечку. Открыла дверь. А на пороге — Нина. — Ты чего не отвечаешь? — спросила блондинка, заходя без приглашения. — Я тебе десятый раз звоню. — Телефон на кухне, — сказала Юля. Голос ровный. Нина сняла куртку. Посмотрела на неё внимательно, долго. — Ты сделала тест? Юля кивнула. — И? — Две полоски. Нина выдохнула. Прошла на кухню, села на стул. Юля осталась стоять в коридоре. — Ты пила что-нибудь? — спросила Нина. — Успокоительное? Юля не ответила. Нина подошла к ней. Взяла за руки. Посмотрела в глаза. — Юль. Ты приняла что-то? — Пару таблеток, — тихо сказала Юля. — Снотворного. — Пару — это сколько? — Четыре. Нина сжала её пальцы. — Поехали в больницу. — Нет. — Юля, передозировка — это не шутка. — Я в порядке, — сказала Юля, вырывая руки. — Я гинеколог, я знаю дозировку. — Ты вот вообще не в порядке, милая. Юля отвернулась. Подошла к окну. Посмотрела в темноту. — Я не знаю, что делать, Нин, — сказала она, голос предательски дрогнул. — Я не знаю, как жить дальше. Нина подошла сзади, и просто обняла. Юля стояла, не двигаясь. Потом её плечи начали трястись. Тихо, беззвучно. Слёз не было. Но внутри — всё разрывалось. — Я не буду рожать, — сказала она в темноту. — Я не смогу. — Не решай сегодня, — ответила Нина. — Не сейчас. — Нина, — сказала она тихо. — М? — Останься сегодня. — Конечно, — ответила блондинка. — Я никуда не уйду. Семенова обернулась и крепко обняла подругу. Та прошептала ей на ухо: — Все будет хорошо, моя девочка. И обняла еще крепче.