Страхи в моëм сердце

×××

Гермиона Джин Грейнджер всегда боялась быть обычной. Этот страх родился не в Хогвартсе и не в магическом мире. Он появился гораздо раньше, в уютной, пахнущей ванилью гостиной дома на северо-западе Лондона, где маленькая девочка с непослушными волосами сидела на ковре и читала книгу, пока другие дети её возраста играли в саду. Она слышала их смех сквозь двойное остекление — звонкий, свободный, беззаботный. Она не понимала его. Ей казалось, что если она откроет книгу, то станет частью чего-то большего, чем просто дворовые игры. Но учителя в начальной школе смотрели на её тягу к знаниям с недоумением, одноклассники — с насмешкой. «Гермиона — зубрилка», — шептались за спиной. «Гермиона — чокнутая». «С ней никто не дружит, потому что она думает, что лучше всех». Она не думала, что лучше. Она думала, что если перестанет учиться, если перестанет быть лучшей, то исчезнет. Станет никем. Серой мышкой, которую не замечают ни учителя, ни родители, которые с каждым годом смотрели на неё с всё большим беспокойством. Они хотели обычную дочь. А у них была странная. Потом пришло письмо из Хогвартса, и мир раскололся надвое. Гермиона помнила этот день во всех деталях: как побледнела мать, как отец перечитал письмо трижды, как они сидели на кухне допоздна, пытаясь понять, шутка это или чья-то жестокая выходка. А она сидела и чувствовала, как внутри неё разгорается что-то огромное, жаркое, похожее на надежду. Она не просто обычная. Она — волшебница. Но страх не исчез. Он только сменил форму. Теперь она боялась, что её магия недостаточно сильна. Что она не справится с учебой в мире, где все остальные растут с палочками в руках, пока она понятия не имеет, как отличить корень мандрагоры от корня асфодели. Что её выгонят из Хогвартса, и она вернется в магловский мир, где никто не ждал её, кроме родителей, которые так и не научились понимать свою дочь. Она училась так, как будто от этого зависела её жизнь. И в каком-то смысле так и было. Каждое заклинание, каждая книга, каждая выученная формула были кирпичиками в стене, которую она строила вокруг себя. Стене, которая защищала её от страха быть никем. Она выучивала учебники наизусть ещё до начала занятий, поднимала руку на каждом уроке, поправляла однокурсников — и они возненавидели её за это. Но ненависть была лучше, чем безразличие. Ненависть означала, что её замечают. Потом появились Гарри и Рон. Они не сразу стали её друзьями — сначала они были просто мальчишками, которые спасли её от горного тролля, а она соврала учителям ради них. В тот вечер, сидя в пустом коридоре и слушая, как профессор Макгонагалл отчитывает Гарри и Рона, Гермиона вдруг поняла, что впервые в жизни у неё есть что-то, что не нужно заслуживать учебой. У неё есть друзья. Страх отступил, но не исчез. Он затаился, свернувшись клубком где-то под рёбрами, и ждал своего часа. --- После войны Гермиона вернулась в Хогвартс, чтобы закончить седьмой курс. Это был её выбор — Гарри и Рон решили не возвращаться, и впервые за семь лет она была одна. Без них замок казался больше, холоднее, тише. Она сидела в библиотеке до полуночи, сдавала экзамены на высшие баллы, получала награды, и всё это было похоже на фарс. Она уже прошла войну, она уже доказала всё, что могла. Но если она остановится, если позволит себе быть просто «хорошей», а не «лучшей», то кто она тогда? Она получила место в Министерстве Магии, в Отделе магического правопорядка. Начальник отдела, волшебник с седеющей бородой по имени Руфус Стеббинс, просматривая её резюме, покачал головой и сказал: «С такими данными вам нужно в Отдел Тайн, мисс Грейнджер». Но она выбрала правопорядок. Ей нужно было что-то реальное, осязаемое, что можно было потрогать руками и переложить бумагами. Она хотела менять мир, и она хотела делать это быстро. Она работала по шестнадцать часов в сутки. Иногда больше. Она забывала есть, забывала спать, забывала, что за окнами Министерства есть жизнь. Её кабинет на пятом уровне, который она делила с ещё двумя молодыми сотрудниками, стал её вторым домом. Стол был завален папками с делами о дискриминации оборотней, законопроектами о защите магических существ, отчетами о нарушениях Статута о секретности. Она должна была быть лучшей. Она не могла позволить себе быть просто хорошей. Потому что если она перестанет быть лучшей, она станет никем. Повышение пришло через полгода. Самый молодой сотрудник в истории Отдела, получивший повышение за такой срок. Коллеги хлопали её по плечу, начальник пожимал руку, но в их взглядах было что-то, что Гермиона предпочитала не замечать. Зависть. Раздражение. Неприязнь. Она была слишком умной, слишком быстрой, слишком правильной. Она была такой же, как в школе. Она ничему не научилась. Рон ушел от неё через год после окончания войны. Это случилось в доме на Гриммо, на кухне, где они так часто сидели втроём — она, Гарри и Рон. Он ждал её, когда она вернулась из Министерства в полночь. На столе перед ним стояла тарелка с остывшим ужином — она не заметила, что он готовил. Она не заметила, что он не работал уже две недели. Она не заметила, что он перестал смотреть на неё с той теплотой, которая была раньше. — Ты даже не спросила, как у меня дела, — сказал он, и его голос был спокойным. Слишком спокойным. В этом спокойствии была усталость, которая пугала Гермиону больше, чем крик. — Ты не заметила, что я уволился из Министерства. Ты не заметила, что я ушёл из дома три дня назад. Ты не заметила, что меня нет. Ты вообще что-нибудь замечаешь? — Я заметила, — сказала Гермиона, но они оба знали, что это ложь. Она не заметила. Она не замечала ничего, кроме своей работы, своей гонки, своего страха, который гнал её вперёд, не давая остановиться. — Ты не заметила, — повторил он. — Ты вообще перестала меня видеть. Ты смотришь на меня, но видишь свои отчёты, свои законопроекты, свою великую миссию. А я просто стою на заднем плане, как всегда. Как все мы. Ты всегда выбирала не нас. Он встал из-за стола, и Гермиона вдруг заметила, как он изменился. Он стал выше, плечи расправились, но в глазах была такая глубокая, давно копившаяся боль, что у неё перехватило дыхание. — Я не могу так, — сказал он. — Я не могу быть вторым. Вторым после Гарри, вторым после твоей работы. Я думал, что после войны всё изменится. Но ты осталась такой же. Ты всё ещё бежишь. И я не знаю от чего. И я больше не хочу бежать рядом. Он ушёл. Она слышала, как хлопнула входная дверь, как его шаги затихли на лестнице. Она стояла посреди кухни, глядя на остывшую тарелку, и не могла пошевелиться. Внутри неё что-то оборвалось, но она не позволила себе это почувствовать. Она не могла позволить. Если она начнёт чувствовать, она сломается. А если она сломается, то кто она тогда? Серая мышка, которую никто не замечает. Она работала ещё больше. --- Гарри остался с ней в доме Блэков. Они жили в одной квартире, ели за одним столом, иногда смотрели маггловское телевидение, которое Гарри притащил откуда-то, и Гермиона думала, что это похоже на нормальную жизнь. Но это не было нормальной жизнью. Гарри изменился. Он стал тише, замкнутее, он подолгу сидел в библиотеке, листая старые фолианты, которые находил в самых дальних углах дома. Он редко говорил о том, что чувствует, и Гермиона не спрашивала. У неё были свои демоны. Она работала, возвращалась домой, иногда заставала Гарри на кухне, но чаще — нет. Он проводил всё больше времени в подвале, где когда-то стояло зеркало, которое он уничтожил, но потом, говорят, восстановил. Она не знала деталей. Она не хотела знать. По ночам, когда дом затихал, страх возвращался. Он не приходил в кошмарах — она спала слишком мало, чтобы видеть сны. Он приходил в тишине. В пустоте квартиры, которая когда-то была наполнена голосами, смехом, спорами о том, кто оставил грязную посуду в раковине. В одиночестве, которое становилось всё тяжелее, всё плотнее, всё более осязаемым. Она сидела за столом, разбирая документы, и вдруг понимала, что смотрит в одну точку уже несколько минут. Слова на пергаменте расплывались, превращаясь в бессмысленные чёрточки. Она не помнила, что читала. Она не помнила, что думала. Она была пуста. Как лист бумаги, на котором ничего не написано. И в этой пустоте рождался голос. Тот самый, который она носила в себе с детства. — Ты никто, — шептал он. Не её голос. Или её. Она не могла различить. Голос был тихим, вкрадчивым, он просачивался в сознание, как вода сквозь трещины в стене. — Ты думаешь, что если будешь работать, станешь кем-то? Но ты просто заменяешь одну пустоту другой. Ты не умнее других. Ты просто больше работаешь. Если бы ты была умной, ты бы знала, что работа не заполнит дыру внутри тебя. — Заткнись, — говорила Гермиона вслух, и её голос звучал глухо в пустой комнате. — Посмотри на себя, — голос не унимался. — Ты одна. Твои родители не помнят тебя. Ты стёрла их память, чтобы спасти их, и не смогла вернуть. Ты пыталась, но магия слишком сильна, ты боялась навредить им ещё больше. Они живут в Австралии, счастливые, без тебя. Они даже не знают, что у них была дочь. Ты для них никто. Ты для всех никто. Гермиона зажимала уши руками, но голос звучал внутри, его нельзя было заглушить. Она сидела на кухне, прижимая колени к груди, и чувствовала, как страх сжимает горло, не давая дышать. Она не позволяла себе плакать днём — только ночью, когда дом затихал и никто не мог увидеть её слабость. Она выросла с убеждением, что слёзы — это проигрыш. А она не умела проигрывать. — Ты думаешь, что ты особенная? — голос становился всё настойчивее, всё плотнее, он обволакивал её, как паутина. — Ты думаешь, что ты — Гермиона Грейнджер, лучшая ученица своего года, героиня войны, самый молодой сотрудник Отдела? Но ты просто девочка из магловской семьи, которая слишком много читала. Ты ничем не отличаешься от миллионов других девочек. Ты обычная. Ты всегда была обычной. Ты просто притворялась. И твоя магия — тоже притворство. Без неё ты никто. С ней — тоже. Потому что твоя магия — это не ты. Это просто инструмент, который ты выучилась использовать. Как любой другой. Гермиона пыталась спорить. Она перечисляла свои достижения, как молитву: она спасла Гарри в первый год, она разобралась с тайной Тайной комнаты, она выдержала пытки Беллатрисы Лестрейндж, она участвовала в битве за Хогвартс. Но голос находил лазейки в каждой фразе. — Ты спасла Гарри? Или он спас тебя? Ты была рядом с ним, потому что он был Избранным, и ты знала, что если будешь рядом с Избранным, то и ты станешь частью истории. Ты не герой, Гермиона. Ты — приложение к герою. Справочный материал. Сноска в книге, которую никто не читает. --- В ту ночь страх стал осязаемым. Гермиона сидела на кухне, когда свет погас. Она моргнула, пытаясь привыкнуть к темноте, и увидела, что в углу, там, где секунду назад ничего не было, стоит фигура. Женская, её роста, с её фигурой. Лица не было видно — оно было скрыто в тени, но волосы были такими же, как у Гермионы — густые, вьющиеся, непослушные. Она узнала эту фигуру. Она ждала её. — Кто ты? — спросила Гермиона, и её голос прозвучал удивительно спокойно. Она знала ответ, но хотела услышать его. Хотела услышать правду из чужих уст. — Ты, — ответила фигура. Голос был её голосом, но лишённым всяких интонаций. Холодный, ровный, как диктор, зачитывающий приговор. — Та, кем ты боишься стать. Никто. Пустота. Серая мышь. Та, кем ты уже стала, сама того не замечая. — Ты не я, — сказала Гермиона, сжимая палочку. Древесина под пальцами была тёплой, живой, но страх подтачивал уверенность. — Ты — мой страх. Ты то, что могло бы стать боггартом, если бы не прицепилась ко мне. Я знаю это, я читала о подобных феноменах. Это психомагическая проекция, результат длительного подавления эмоций. — А ещё я — твоя правда, — сказала фигура, выходя из тени. У неё было лицо Гермионы. Те же глаза, те же губы, те же скулы. Но выражение было другим. Пустым. Как у куклы, у которой вынули душу. Глаза смотрели, но не видели. Рот улыбался, но в улыбке не было тепла — только насмешка, холодная и бесконечно усталая. Это было лицо человека, который забыл, как чувствовать. Который забыл, зачем живёт. — Ты боишься стать мной, — сказала фигура, делая шаг вперёд. Пол под её ногами не издал ни звука, будто она была сделана из дыма. — Но ты уже стала. Посмотри на себя. Ты работаешь, чтобы забыть. Ты учишься, чтобы не думать. Ты достигла всего, чего хотела, и что ты чувствуешь? Ничего. Потому что ты пустая. Ты всегда была пустой. Ты просто заполняла себя книгами, знаниями, работой. А теперь, когда у тебя есть всё, ты понимаешь, что внутри — ничего. Ничего, кроме страха. И этот страх — единственное, что в тебе осталось живого. — Это неправда, — сказала Гермиона, но голос её дрожал. Она чувствовала, как слёзы текут по лицу, и не вытирала их. Впервые за долгое время она не пыталась сдерживаться. — Я спасла людей. Я помогала. Я сделала что-то важное. Закон о защите оборотней прошёл только благодаря мне. Я дала голос тем, у кого его не было. — Ты дала голос? — фигура наклонила голову, и в этом жесте было что-то пугающе знакомое. Гермиона часто так делала, когда сомневалась в собеседнике. — Ты дала голос или ты просто нашла ещё один способ доказать, что ты лучше всех? Посмотри на своих коллег. Они не любят тебя, Гермиона. Они боятся тебя. Они ненавидят тебя. Ты думаешь, что помогаешь им, но на самом деле ты просто показываешь, какая ты умная, а они — какие глупые. Ты такая же, как в школе. Ты ничему не научилась. — Я не… — начала Гермиона, но слова застряли в горле. Она вспомнила лица коллег, когда она поправляла их отчеты. Их молчание, когда она предлагала новые законопроекты. Их спины, когда она входила в комнату. Она думала, что это зависть. Но, может быть, это было что-то другое. Может быть, они просто устали от неё. Как Рон. Как все. — Ты не умеешь любить, — продолжала фигура. Её голос стал мягче, почти ласковым, и это было хуже крика. — Ты не умеешь дружить. Ты используешь людей, как книги: читаешь, выучиваешь, откладываешь. Гарри и Рон были тебе нужны, потому что они делали тебя особенной. Без них ты просто зубрилка. Без них ты никто. Ты боялась быть обычной, и поэтому вцепилась в них, как утопающий в соломинку. Но соломинка сломалась. И ты утонула. — Я спасла им жизнь! — закричала Гермиона, вскакивая на ноги. — Я была рядом с ними все годы! Я рисковала собой! Я стёрла память своим родителям! Я позволила Беллатрисе пытать меня! Ради них! Ради всего! — Потому что боялась остаться одна, — сказала фигура. Она не повышала голоса, но её слова перекрывали крик Гермионы, потому что они были правдой. — Потому что знала: если ты будешь с Избранным, ты тоже станешь частью истории. Ты не герой, Гермиона. Ты — приложение к герою. Справочный материал. Ты всегда была на втором плане. И всегда будешь. Даже в собственной жизни ты на втором плане. Гермиона подняла палочку. Она знала, что это не настоящая угроза — фигура была порождением её страха, её сознания, возможно, чем-то более древним, что учуяло её уязвимость и пришло поживиться. Но страх был реален. Он был осязаемым, тяжёлым, он давил на грудь, мешал дышать, застилал глаза красной пеленой. — Исчезни, — сказала она, но заклинание замерло на губах. Она не могла произнести его. Потому что если она уничтожит эту фигуру, она уничтожит часть себя. Ту часть, которая говорила ей правду. Ту часть, которую она пыталась заглушить всю жизнь. — Ты не можешь меня уничтожить, — сказала фигура, читая её мысли. — Я — часть тебя. Я — твой страх быть обычной. И пока ты боишься, я буду здесь. Я буду приходить каждую ночь. Я буду говорить тебе, что ты никто. Потому что это правда. — Нет, — прошептала Гермиона. Палочка дрожала в её руке. — Я — Гермиона Грейнджер. Я — ведьма. Я — воительница. Я — та, кто спасла магический мир не меньше, чем Гарри Поттер. — Ты веришь в это? — спросила фигура. — Или ты просто повторяешь слова, которые надеешься услышать от других? Кто сказал тебе, что ты особенная? Никто. Ты сама себе это сказала. Потому что не могла вынести мысли, что ты — обычная. Такая же, как все. Такая же, как твои одноклассники в магловской школе, которые смеялись над тобой. Они были правы, Гермиона. Ты странная. Ты ненормальная. Ты притворяешься. Ты притворялась всю жизнь. И ты устала. Гермиона упала на колени. Палочка выпала из ослабевших пальцев, покатилась по полу, звякнув о ножку стола. Она сидела на холодном линолеуме кухни, глядя на фигуру, которая была её копией, и чувствовала, как страх поглощает её, как чёрная вода, в которой она тонет уже много лет. — Что мне сделать, чтобы ты исчезла? — прошептала она. — Признай правду, — сказала фигура. — Признай, что ты обычная. Что ты ничем не отличаешься от других. Что ты не герой, не гений, не спаситель мира. Что ты просто девочка, которая слишком много читала и слишком боялась быть никем. Признай это, и я уйду. — Я не могу, — сказала Гермиона. — Если я признаю это, я… я исчезну. — Ты уже исчезаешь, — сказала фигура, указывая на её руки. Гермиона посмотрела вниз. Её пальцы были бледными, почти прозрачными на кончиках, как будто краска жизни медленно смывалась с них. Она видела сквозь собственную ладонь смутные очертания половиц. Страх высасывал из неё сущность, превращая в тень, в пустое место. — Ты можешь бороться, — сказала фигура. — Ты можешь попытаться забыть меня, как забыла родителей. Ты можешь работать ещё больше, учиться ещё усерднее, заполнять себя чем угодно, лишь бы не чувствовать пустоты. Но я всегда буду здесь. Я всегда буду ждать. Когда ты устанешь. Когда ты перестанешь притворяться. Тогда я приду снова. И ты станешь мной. Фигура исчезла так же внезапно, как и появилась. Свет зажёгся. Кухня была пустой. Только Гермиона сидела на полу, обхватив колени руками, и плакала. Она не знала, сколько просидела так. Час. Два. Всю ночь. Она не спала. Она сидела, глядя в окно, как ночь сменяется рассветом, как серое лондонское небо становится бледно-голубым, как первые лучи солнца касаются крыш домов на Гриммо. В доме было тихо. Гарри, должно быть, уже спустился в подвал. Он проводил там всё больше времени, и Гермиона не знала, что он там делал. Она перестала спрашивать. Она думала о родителях, которые не помнили её. О Роне, который ушёл, потому что она не заметила его ухода. О Гарри, который редко говорил с ней, потому что у него была своя жизнь, своя боль, своя тьма, в которую она не умела войти. О коллегах, которые уважали её, но не любили. О книгах, которые она прочитала, но не помнила ни одной строчки. О знаниях, которые она вбивала в свою голову, но которые не делали её счастливее. Она думала о том, что страх был прав. Она была обычной. Она не была гением — она была трудолюбивой. Она не была героем — она была помощницей. Она не была особенной — она была девочкой, которая боялась, что её не заметят, и делала всё, чтобы быть замеченной. Но её не замечали. Никогда не замечали по-настоящему. Её замечали за то, что она делала, но не за то, кем она была. И в этом признании было что-то… освобождающее. Если она обычная, ей не нужно быть лучшей. Если она обычная, ей не нужно доказывать что-то миру. Если она обычная, она может просто… жить. Без страха. Без гонки. Без постоянного чувства, что если она остановится, то исчезнет. — Я обычная, — сказала она вслух, и голос прозвучал тихо, но твёрдо. Слова падали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами. — Я не лучше других. Я не хуже. Я просто… Гермиона. И это нормально. Это нормально — быть никем. Она встала с пола. Колени затекли, спина болела, но в груди было странное, непривычное облегчение. Как будто она скинула тяжёлый рюкзак, который носила на плечах всю жизнь. Она подошла к окну. Солнце вставало над Лондоном, золотистое, тёплое, обещающее новый день. Она улыбнулась. Впервые за много месяцев она улыбнулась без усилия. Просто так. Она решила, что сегодня не пойдёт на работу. Возьмёт отпуск — впервые за два года. Съездит в Австралию, повидает родителей — пусть они её не помнят, она всё равно их любит. Напишет Рону письмо. Не чтобы вернуть — чтобы извиниться. Чтобы сказать, что она наконец поняла. Что она наконец перестала бояться. Она повернулась, чтобы идти в спальню собирать вещи, и замерла. В углу кухни, там, где недавно стояла фигура, снова кто-то был. Но теперь это была не её копия. Это было что-то другое. Большее. Древнее. Темнота, которая сгустилась в форму, но не удержала её, расползаясь по краям, как масло по воде. В этой темноте мелькали лица — сотни лиц. Гарри, Рон, её родители, профессор Макгонагалл, Дамблдор, Снегг, Фред, Люпин, Тонкс — все, кого она знала, все, кого она любила, все, кого она потеряла. Их лица появлялись в черноте, искажённые, страдающие, и исчезали, сменяясь другими. — Ты сказала, что ты обычная, — прошептала тьма. Голос был не один. В нём звучали сотни голосов — знакомых и чужих, живых и мёртвых. — Ты сказала, что это нормально. Но ты ошиблась. — Что? — прошептала Гермиона, пятясь к стене. Её спина упёрлась в холодный камень, и она вдруг поняла, что кухня стала меньше. Стены сдвинулись. Комната дышала. — Если ты обычная, — сказала тьма, — то ты не нужна. Никому. Ты всегда была не нужна. Твои родители забыли тебя. Рон ушёл. Гарри… Гарри больше не Гарри. Кому ты нужна, обычная девочка из магловской семьи, которая слишком много читала? — Я нужна… — начала Гермиона, но не смогла закончить. Кому она нужна? Родителям, которые живут счастливой жизнью на другом конце света, даже не подозревая о её существовании? Рону, который нашёл себе другую девушку — простушку с веснушками, которая умеет смеяться и не тащит домой кипы пергаментов? Гарри, который с каждым днём всё глубже уходит в свою тьму, не замечая ничего вокруг? Коллегам, которые видят в ней только конкурентку, выскочку, которая лезет не в свои дела? — Никому, — сказала тьма. — Ты никому не нужна. Ты всегда была никому не нужна. Ты просто заполняла пустоту. А теперь пустота заполнила тебя. Ты хотела быть обычной? Будь. Обычных людей не замечают. Они исчезают, и никто не плачет. Ты хотела исчезнуть? Ты всегда этого хотела. Ты просто боялась признаться. — Это неправда, — прошептала Гермиона, но её голос тонул в шорохе тьмы. — Я не хотела исчезнуть. Я хотела быть нужной. Я хотела быть важной. — Ты была нужной, пока была лучшей, — ответила тьма. — Ты сама сказала: ты обычная. А обычные не нужны. Обычные — это расходный материал. Обычные умирают первыми. Обычных никто не помнит. Ты выбрала быть обычной. Так будь готова к последствиям. Гермиона хотела закричать, но не смогла. Она хотела схватить палочку, но не помнила, где оставила её. Она хотела бежать, но ноги не слушались, приросли к полу, как корни. Тьма потянулась к ней. Длинные, бесформенные руки обвили её талию, плечи, шею, сжали, втянули. Гермиона чувствовала, как она становится частью тьмы. Как её сознание растворяется, как мысли распадаются на атомы, как чувства угасают одно за другим, как гаснут свечи. Как страх, который она носила в себе всю жизнь, наконец-то поглощает её, потому что она перестала с ним бороться. Она сдалась. — Не бойся, — прошептала тьма голосом её матери. Голос был мягким, убаюкивающим, таким, каким мать утешала её в детстве, когда она плакала из-за насмешек одноклассников. — Здесь не больно. Здесь просто… пусто. Ты всегда была пустой. Теперь ты просто стала честной. Гермиона открыла рот, чтобы сказать что-то — может быть, «нет», может быть, «помогите», может быть, имя того, кого она любила, — но не успела. Тьма сомкнулась над ней, как вода над утопающим, и мир погас. --- Утром Гермиона Грейнджер не вышла на работу. Её коллеги звонили на магический мобильник, но никто не ответил. На следующий день начальник Отдела, обеспокоенный молчанием своей лучшей сотрудницы, отправил аврора на Гриммо, куда ранее написал Поттеру, чтобы проверить, всё ли в порядке. Когда дома с номерами 11 и 13 разъехались, а Аврора впустили внутрь, тот не стал затягивать с разговором, с любопытством бросая взгляд в сторону огромного зеркала в чёрной раме, украшенной серебряными змеями. — Мистер Поттер, — окликнул его аврор. — Вы знаете, где мисс Грейнджер? Гарри повернулся к нему. Его глаза были пусты, как зеркало, и в них не было ни узнавания, ни эмоций. — Она ушла, — сказал он. — Она наконец стала тем, кем всегда хотела быть. Никем. — Что вы имеете в виду? — спросил аврор, чувствуя, как по спине ползёт холод. — Она боялась быть обычной, — сказал Гарри. — Но она была обычной. Все мы обычные. Дом просто помог ей это понять. Теперь она часть его. Как и многие другие. --- Аврор написал в отчёте: «Грейнджер, Гермиона Джин. Пропала без вести. Причина неизвестна. Местонахождение не установлено. Мистер Поттер не дал внятных показаний. Рекомендовано: закрыть дело». Он не написал о том, что, когда он поднялся из подвала, в углу кухни он заметил странную тень. Она не двигалась, но казалась… живой. Когда он подошёл ближе, ему показалось, что в тени мелькнуло лицо. Женское, с вьющимися волосами, с широко открытыми глазами, полными ужаса. Губы шевелились, беззвучно произнося что-то — может быть, чьё-то имя, может быть, молитву, может быть, слово «нет». Он моргнул — лицо исчезло. Тень стала просто тенью. Он решил, что ему показалось. На войне много чего мерещится. А он прошёл через войну, как и все они. Он знал, что некоторые вещи лучше не замечать. Некоторые двери лучше не открывать. Некоторые тени лучше не тревожить. Он закрыл дверь дома на Гриммо, наложил на неё защитные чары и ушёл, стараясь не оборачиваться. --- В Министерстве Магии, в Отделе Тайн, хранится дело Гермионы Джин Грейнджер. В нём всего несколько страниц: показания коллег, рапорт аврора, список вещей, найденных на месте происшествия. В графе «Причина исчезновения» стоит прочерк.