Дом в наследство

×××

Рональд Уизли никогда не думал, что будет скучать по площади Гриммо, 12. Он ненавидел этот дом — его вечную сырость, просачивающуюся сквозь обои, скрип половиц под ногами, тяжелые шторы из бархата, которые, казалось, поглощали свет. Даже портрет Вальбурги Блэк, навсегда запечатанный Гарри, продолжал давить тяжелым взглядом из-под полога ткани. Это место было штабом ордена, убежищем, но никогда — домом. Однако после того, как Гарри изменился, а Гермиона исчезла, Рон понял, что Гриммо — единственное место, где он может найти ответы. Ключи к тому, что сожрало его друзей. Дом на окраине Девоншира достался ему по наследству от дяди-сквиба. О существовании Рональда Прюэтта Рон знал только то, что тот был, — смутное имя в редких семейных разговорах, которые тут же гасли, словно натыкались на невидимую стену. Письмо от министерского юриста пришло в середине июля, и Рон пролежал с ним три дня, сжимая в кармане джинсов. Он не хотел туда ехать. Но после всего, что случилось, после того как Гарри начал смотреть на него с пугающим равнодушием, а Гермиона исчезла без следа, оставив на Гриммо только свою палочку и книгу с заложенной страницей, — после всего этого Рон чувствовал, что должен понять. Должен найти связь. — Твой дядя был сквибом, — сказал Артур Уизли. Они сидели в гостиной «Норы», и отец выглядел старше, чем когда-либо. Под глазами залегли глубокие тени, а рыжие волосы посеребрила седина, которой Рон раньше не замечал. — Брат моей матери. Он ушел из семьи, когда я был маленьким. Не хотел иметь ничего общего с магией. Сказал, что магия приносит только беду. Жил как маггл. Работал в банке. Мы почти не общались. — Почему он оставил дом мне? — спросил Рон, вертя конверт в руках. Бумага казалась холодной, словно пролежала в склепе. — Никого больше не осталось, — тихо сказал Артур. — Он был последним из своей ветви. И, видимо, решил, раз ты единственный в семье, кто носит такое же имя как у него — Рональд, Уильям, в общем… — Артур запнулся, потерев переносицу. — Он всегда был странным. Даже до того, как ушел. Я помню, как мать говорила, что он слышит дом. — Что значит «слышит»? Артур не ответил. Он смотрел в окно, за которым клонились к земле подсолнухи, и Рон понял, что отец не хочет продолжать этот разговор. — Я не хочу туда ехать, — сказал Рон, хотя они оба знали, что это неправда. Он должен был. Гарри изменился после ритуала на Гриммо. Уизли думал, что это из-за того что в тот вечер друг потерял самое важные для себя, их дружбу, свои эмоции. Глаза его, раньше такие живые, потускнели, стали глубокими и пустыми, как колодцы. Гермиона исчезла через месяц после того, как открылась ему ближе и начала жаловаться на голоса. Она говорила ему об этом пару раз, воровато оглядываясь, но Рон слушал не достаточно внимательно. Он думал, что это стресс после войны. Он думал, что она справится. Он был молод и считал себя неуязвимым. Он ошибался. — Я поеду с тобой, — сказал Артур, и в его голосе прозвучала мольба. — Нет, пап. Я сам. Артур посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах плескался страх — не за Рона, нет, страх был древним, выученным в детстве. Воспоминанием, которое он пытался похоронить. — Будь осторожен, — сказал Артур. — Тот дом… о нем ходили слухи. Моя мать, твоя бабушка, никогда о нем не говорила. Но я помню, как однажды, когда я спросил о дяде Биллиусе, она перекрестилась. Как магглы. И сказала: «Некоторые двери лучше не открывать. Некоторые дома лучше не посещать. Они помнят. Они ждут». Рон слушал, но не слышал. Война закончилась, он прошел через битву за Хогвартс, видел смерть, видел Волан-де-Морта. Какой старый дом мог его напугать? Но внутри, под ребрами, пульсировал холод. Он чувствовал, что едет не просто посмотреть наследство. Его тянуло. Словно кто-то намотал на палец невидимую нить и дергал, держал на коротком поводке. Дом стоял на окраине Девоншира, в миле от ближайшей деревни, окруженный старыми дубами. Ветви деревьев сплетались над крышей так плотно, что даже в полдень здесь царили зеленоватые сумерки. Кора на стволах была испещрена глубокими морщинами, и Рону на мгновение показалось, что он видит в этих изломах лица — неясные, расплывчатые, с закрытыми глазами. Сам особняк был сложен из серого камня, который во влажном английском воздухе казался почти черным. Окна — узкие, стрельчатые, похожие на прищуренные глаза, которые смотрят в разные стороны, словно следят за кем-то невидимым. Крыша просела посередине, как спина старика, несущего непосильную ношу, но черепица была целой, без единого скола. Дом выглядел древним, но не ветхим. Он выглядел так, будто ждал. Калитка скрипнула, когда Рон ее открыл. Скрип был долгим, жалобным, похожим на вздох, который сдерживали целую вечность. Рон оглянулся — вокруг никого, только деревья, и в их молчании было что-то хищное. Он вошел в сад и замер. Сад был безупречен. И это было неправильно. Газон подстрижен, кусты роз аккуратно подвязаны бечевкой к деревянным колышкам, дорожки посыпаны свежим гравием, который хрустел под ногами, как сахар. На клумбах цвели анютины глазки, их бархатистые лепестки тянулись к солнцу, но когда Рон проходил мимо, они медленно поворачивались, провожая его взглядом невидимых глаз. — Поддерживающие чары, — пробормотал он, но не поверил себе. Дядя был сквибом. Он не мог колдовать. Значит, это делал кто-то другой. Дверь была дубовой, массивной, с железной ручкой в виде змеи, кусающей свой хвост. Уроборос. Рон поморщился: символ вечности, замкнутого цикла, из которого нет выхода. Он видел такой же на временной могиле Волан-де-Морта, пока Министерство не сожгло остатки пепла в тайной печи. Ключ, присланный юристом, вошел в замочную скважину с тихим, почти ласковым щелчком, и дверь отворилась сама, медленно, с протяжным стоном, похожим на приветствие. Внутри пахло пылью, сухими травами и чем-то сладковато-приторным — запахом старых духов, которые Рон однажды нашел в шкафу своей бабушки Седраквы. В холле было темно, хотя снаружи стоял солнечный день. Свет из окон падал на пол узкими полосами, и в этих полосах плясали пылинки, но углы комнат тонули в густой черноте, которая, казалось, дышала. — Люмос, — сказал Рон, и огонек на конце его палочки рассеял тьму. Коридор тянулся вглубь дома, уходя во мрак. Стены были завешаны портретами, но на портретах никого не было. Пустые рамы с темным, выцветшим фоном, где когда-то угадывались фигуры, но краска сошла, оставив лишь смутные очертания. Рон остановился перед одним из полотен. На нем еще можно было различить мужчину в старомодном сюртуке, с рыжими волосами, похожими на волосы семьи Уизли. Но лица не было. Черты стерлись, словно кто-то провел по холсту влажной губкой, оставив лишь гладкую серую поверхность. Рон почувствовал, как волоски на руках встают дыбом. Он вспомнил Гарри, который после ритуала смотрел на него чужими, немигающими глазами. Вспомнил Гермиону, которая исчезла, оставив на полу Гриммо только палочку. И еще он вспомнил, что в подвале дома на Гриммо тоже было зеркало. Такое же, как это. Серебряные змеи, черное дерево, черная амальгама. Он прошел дальше. Гостиная оказалась огромной, с высоким потолком, на котором была нарисована фреска — небо с облаками и ангелами. Но ангелы были неправильными. У них не было лиц — только гладкие овалы там, где должны быть глаза, нос, рот. Их руки были неестественно вытянутыми, с длинными тонкими пальцами, которые тянулись вниз, к тем, кто стоял в комнате. Рон почувствовал, как его затылок сдавило ледяным обручем. — Мне здесь не нравится, — сказал он вслух, и голос утонул в пустоте, не родив эха. Он поднялся на второй этаж. Ступени скрипели под ногами, но скрип был ритмичным, почти музыкальным, словно дом отбивал такт. В спальне он нашел кровать — огромную, с тяжелым балдахином из темного бархата, застеленную белым бельем, которое выглядело свежим, хотя в доме явно никто не жил годами. На подушке лежала записка, сложенная треугольником, как письма фронтовиков в старых маггловских фильмах. Рон развернул ее. Почерк был старым, дрожащим, буквы прыгали, словно писавший едва держал перо. «Рональд. Если ты читаешь это, значит, дом выбрал тебя. Не бойся. Он не злой. Он просто голодный. Корми его. Каждый день. Иначе он начнет кормиться сам. Я не смог. Я был слишком слаб. Но ты — Уизли. Ты сильнее. Рональд-старший». Рон перечитал записку трижды. «Корми его». Чем? Он вспомнил портреты без лиц, ангелов без глаз, пустые рамы. Вспомнил Гарри, который перестал смеяться, и Гермиону, которая начала шептать сама с собой, думая что еë никто не видит. Холод под ребрами стал тяжелее, превратившись в камень. Он решил осмотреть дом полностью. Комнату за комнатой, этаж за этажом, чтобы понять, с чем имеет дело. На третьем этаже он нашел библиотеку — маленькую, тесную, забитую книгами в кожаных переплетах, которые, казалось, шептали, когда он проходил мимо. На четвертом — пустые спальни с занавешенными зеркалами. Ткань на них была старой, выцветшей, но кто-то регулярно задергивал ее заново. На пятом этаже, в самом конце коридора, Рон наткнулся на дверь, которой, судя по планировке, не должно было быть. Дверь была старой, дубовой, с тремя замками — медным, серебряным и железным. Рон открыл их последовательно заклинаниями, и дверь отворилась с тяжелым, обреченным вздохом. В комнате было только одно зеркало. Оно стояло в центре, на постаменте из черного камня, испещренного рунами, которые Рон не мог прочитать, но узнал их форму — древние магические письмена, запрещенные в Британии еще до основания Министерства. Гермиона жужжала об этом одним вечером, когда нашла в библиотеке Блэков Талмуд с этим языком. Зеркало было высоким, в три человеческих роста, в массивной раме из черного дерева, украшенной серебряными змеями. Их глаза были инкрустированы мелкими рубинами, и в полумраке комнаты камни тлели, как угли. Амальгама была почти черной, и в ней ничего не отражалось, кроме смутных теней, которые двигались сами по себе. Рон подошел ближе. В зеркале он увидел свое отражение — бледное, усталое, с рыжими волосами, которые давно не видели ножниц. Но отражение было неправильным. Оно двигалось не синхронно с ним. Когда Рон остановился, отражение продолжало идти. Оно подошло к стеклу изнутри и прижалось к нему лицом, расплющив нос и губы. — Рон, — сказало отражение. Голос был его собственным, но тише, глуше, как будто доносился из-под воды. — Помоги мне. Я здесь. Я застрял. — Кто ты? — спросил Рон, сжимая палочку так, что побелели костяшки. — Я — ты. Тот, кем ты был. Тот, кто пришел сюда до тебя. Дом забрал меня. Он забирает всех. Уизли, Блэков, Малфоев, Грейнджеров. Всех, кто приходит. Он голоден. Ему нужны лица. Нужны души. Нужны жизни. — Что? — Рон отступил на шаг, но постамент преградил путь. — О чем ты говоришь? — Зеркала, — сказало отражение. — Они везде. В Гриммо. В Малфой-мэноре. Здесь. Они связаны. Они — одно целое. Дом, который питается страхом. Который забирает тех, кто боится быть собой. — отражение оглянулся по сторонам, словно боялось что их услышат, и заговорил торопливее. — Гарри боялся стать Волан-де-Мортом — и стал. Драко боялся быть никем — и стал никем. Гермиона боялась быть обычной — и стала тенью. А ты, Рон? Чего боишься ты? — Что за чушь ты несëшь? Я не боюсь, — сказал Рон, но его голос дрожал. Что он только что услышал? Гарри и Гермиона не могли... Нет. И этот белобрысый слизень, который ходит довольным, словно выиграл эту войну своими силами. Это зеркало, явно магическое, как те, что дразнят за внешний вид, говорило бред. — Боишься, — отражение улыбнулось, и улыбка была кривой, чужой. — Ты всегда боялся. Боялся быть в тени братьев. Боялся быть недостаточно хорошим для Гермионы. Боялся, что тебя не любят так, как любят других. Твой страх — быть вторым. Всегда вторым. Никогда первым. Даже в Ордене, даже в битве, даже в сердце той, кого ты любишь, ты был вторым после Гарри. Вторым после ее книг. Вторым после ее долга. — Это неправда, — выдохнул Рон, но слова отражения попали в цель. Он всегда был вторым. Вторым после Билла, после Чарли, после Перси, после близнецов. Вторым после Гарри — Избранного. Вторым после Гермионы — самой умной ведьмы их поколения. Даже мать, когда волновалась, перечисляла имена всех старших братьев, прежде чем вспомнить о нем. — Дом знает твой страх, — прошептало отражение. — Он знает все страхи. Он питается ими. И когда ты будешь готов, он придет за тобой. Как пришел за Гарри. Как пришел за Драко. Как пришел за Гермионой. Ты следующий. — Нет, — сказал Рон, поднимая палочку. — Я уничтожу это место. Он направил палочку на зеркало и выкрикнул разрушающие чары. Заклинание, способное превратить камень в пыль, ударило в черную поверхность — и отразилось. Сноп белого света метнулся в потолок, выбив фонтан штукатурки. Известь посыпалась на плечи Рона, но зеркало осталось невредимым. Более того, трещина, которая должна была разойтись по стеклу паутиной, даже не наметилась. — Ты не можешь уничтожить меня, — сказало отражение, и теперь в его голосе звучало торжество. — Я — часть тебя. Я — твой страх. Пока ты боишься, я есть. А ты всегда будешь бояться. Ты — Уизли. Ты — второй. Это твое место. Рон выбежал из комнаты. Он бежал по коридорам, перепрыгивая через ступеньки, сбивая локтями углы, и не остановился, пока не оказался в саду, под открытым небом. Он стоял, согнувшись, упершись руками в колени, и пытался отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли красные круги. Он поднял взгляд на дом — и кровь застыла в жилах. В окнах горел свет. Он не зажигал свет. В доме не было ни свечей, ни магических шаров. Но окна второго этажа, которого еще час назад не существовало, пылали теплым янтарным сиянием. Дом менял свою архитектуру на глазах, обрастая новыми этажами, новыми башнями, новыми эркерами. Камень шевелился, как живая плоть, перетекая с места на место. Он рос. Он дышал. Он ждал. Рон рванулся к калитке. Засов, который он открыл снаружи, был задвинут изнутри. Металл был холодным, влажным, и когда Рон коснулся его, ему показалось, что он чувствует пульс — медленный, глубокий, как сердцебиение спящего великана. — Алохомора! — крикнул он, направив палочку на замок. Засов дернулся, но не поддался. — Бомбарда! Заклинание ударило по створкам, выбив щепку из дерева, но калитка осталась закрытой. Рон попытался перелезть через забор, но каменная кладка поползла вверх, становясь выше с каждым его движением. Он попробовал аппарировать — и почувствовал, как магия сжимается в груди в тугой комок, не находя выхода. Дом держал его. Он вернулся к крыльцу. Не потому, что хотел — потому что сад начал меняться. Кусты роз вытягивались, перегораживая дорожки, их шипы блестели в сумерках, как зубы. Анютины глазки на клумбах развернулись к нему всеми лепестками, и Рон понял, что смотрит не на цветы, а на сотни маленьких бледных лиц. Дом звал его. В холле его ждал портрет. Тот самый, без лица. Но теперь на нем проступали черты. Рыжие волосы, веснушки, синие глаза. Его собственные глаза. Краска натекала на холст, как свежая кровь, формируя знакомые очертания. Портрет становился его портретом. — Садись, — сказал дом голосом его матери. Голос был мягким, убаюкивающим, и от него хотелось плакать. — Мы будем кормить тебя. А ты будешь кормить нас. Мы будем одной семьей. Навсегда. Ты всегда хотел быть первым. Теперь ты будешь. Здесь ты первый. Единственный. — Нет, — прошептал Рон, пятясь к выходу. Но дверь исчезла. На ее месте была гладкая каменная стена, и на камне проступал рельеф — рычащая волчья морда с горящими глазами. — Не бойся, — сказал дом голосом Гермионы. Тихим, усталым, лишенным той железной уверенности, которую Рон так любил и ненавидел. — Здесь не больно. Здесь просто… пусто. Но ты привыкнешь. Мы все привыкли. Рон упал на колени. Пол был холодным, и холод поднимался сквозь джинсы, пробирался в кости. Он чувствовал, как дом входит в него. Как стены сжимаются, становятся теснее, как пол поднимается, чтобы встретить его, как потолок опускается, чтобы накрыть. Из каждой щели, из каждого угла, из пустых портретов, из старых гобеленов, из пыли, которая копилась веками, тянулись тонкие серебристые нити. Они тянулись к нему, обвивали запястья, щиколотки, шею. Они проникали в виски тонкими иглами, в грудь — холодными пальцами, в самое сердце — там, где жил его страх, его вечная неуверенность, его готовность быть вторым. Рон хотел закричать, но не смог. Голоса обступили его со всех сторон. Гарри — с его пустыми зелеными глазами. Драко — со светлыми волосами, которые стали совсем белыми. Гермиона — с ее застывшим, испуганным взглядом. Какой-то Уизли или Прюэт, скорее всего Рональд-старший — с лицом, которое было так похоже на его собственное. Женщины рода Блэк в высоких воротниках, мужчины в сюртуках, дети с кукольными лицами. Все, кто боялся. Все, кто был одинок. Все, кто хотел быть кем-то другим. — Добро пожаловать домой, — сказали они хором, и их голоса слились в один — низкий, глубокий, вибрирующий в самом фундаменте. Рон открыл рот, но его голос стал частью их хора. Серебряные нити дернули, и его сознание сжалось, стало маленьким, как точка света в бесконечной тьме. Он почувствовал, как его лицо — его веснушки, его шрам на брови, его кривой зуб — становится общим. Как его страхи вынимают из него, раскладывают на части, как коллекцию. Как дом насыщается. А потом наступила тишина. Утром дом на окраине Девоншира выглядел как обычно. Старый, серый, с узкими окнами-глазами. Сад был ухожен, дорожки посыпаны гравием, на клумбах цвели анютины глазки. В одном из окон, на третьем этаже, мелькнуло лицо. Рыжее, веснушчатое, с синими глазами. Оно улыбалось. Улыбка была мягкой, почти счастливой. Через неделю Артур Уизли приехал проведать сына. Он открыл калитку, прошел по дорожке, постучал в дверь. Дверь отворилась сама, беззвучно, приглашая внутрь. В холле его ждал Рон. Он был бледен, но спокоен. На нем был старомодный сюртук, который Артур никогда раньше не видел — темно-серый, с серебряными пуговицами. Лицо сына казалось отстраненным, а улыбка — той самой, мягкой и чужой. — Папа, — сказал Рон. — Как хорошо, что ты пришел. Я так давно тебя не видел. Заходи. Дом будет рад. Здесь так хорошо. Здесь никогда не бывает одиноко. Артур посмотрел в глаза сына. В глубине синих радужек, в самом зрачке, он увидел что-то. Красную искру, которая пульсировала в такт биению сердца. Тень. Лицо, которое мелькнуло и исчезло — чужое, древнее, голодное. — Рон, — сказал Артур, и его голос дрогнул. — Что с тобой? — Со мной? — Рон улыбнулся шире, и Артур заметил, что у сына больше нет щербинки между передними зубами. Ее не было. — Со мной все хорошо. Впервые в жизни хорошо. Я наконец-то первый. Здесь я первый. Я — дом. Он протянул руку. Кожа на пальцах была гладкой, без мозолей, без шрамов от метлы. — Заходи, папа. Мы так давно не виделись. Нам нужно поговорить. Мама… как она? Артур сделал шаг назад. Он чувствовал, как холод исходит из открытой двери, как тени тянутся к его ногам, как дом дышит, глубоко и мерно, как спящий зверь, который только притворяется, что спит. — Нет, — сказал Артур. — Я не войду. Улыбка Рона не изменилась. Но в глазах его на мгновение мелькнуло что-то живое — боль? страх? узнавание? Красная искра в зрачке дернулась, и Артур поклялся, что услышал слабый, далекий крик, заглушенный толщей камня. — Тогда приходи в другой раз, — сказал Рон. — Дом будет ждать. Дом всегда ждет. Дверь закрылась. Артур стоял на дорожке, глядя на серый камень, на узкие окна, на ветви дубов, сплетающиеся над крышей. Ему показалось, что в одном из окон, на втором этаже, мелькнуло лицо. Не Рона. Кого-то другого. Темные волосы, зеленые глаза, круглые очки. Потом другое — платиновый блондин, острые скулы, серые глаза, полные тоски. Потом третье — вьющиеся каштановые волосы, широко раскрытые глаза, беззвучно шепчущие губы. Они смотрели на него. Они ждали. Они знали, что он вернется. Они знали, что все вернутся. Артур повернулся и пошел к калитке. Он не обернулся. Он знал, что если обернется, то увидит, как дом улыбается — всеми окнами, всеми дверями, всеми щелями в камне. И тогда он войдет. И останется. Он вышел за калитку. За спиной тихо, мелодично скрипнула дверь. Он не обернулся. Но он знал, что дом ждет. Дом всегда ждет.