Часть 1.Семья

Гермиона Грейнджер родилась не в том мире. Её отец каждое утро уходил на стройку затемно, возвращался с мозолями на руках и запахом бетонной пыли, которая не выводилась даже после душа. Её мать, медсестра в местной клинике, научилась ставить капельницы и успокаивать чужих детей, когда свои ждали её дома. Они не жаловались. Они просто работали. Уилл, старший брат, вечно копался в двигателях и считал, что колледж механика — это предел мечтаний. Николас окончил школу и сразу пошел на завод. «Полные безнадеги», как говорила сама Гермиона, но без злости. Просто факт. Они любили её. По-своему. Грубовато, иногда неуклюже, но любили. А потом родилась Оливия. Самой младшей досталось тяжелее всех. Диагноз «детский церебральный паралич» прозвучал как приговор. Она почти не говорила, большую часть времени проводила в коляске и требовала ухода, который ложился на плечи всей семьи. Но никто не жаловался. Они просто сжимали зубы и делали. Гермиона помнила, как в детстве подолгу сидела рядом с сестрой, читая ей вслух. Сначала сказки, потом учебники. Оливия слушала, не отрывая глаз, и иногда, очень редко, выдавливала из себя слоги. Это было счастьем. Именно тогда Гермиона поняла: если кто-то и вытащит эту семью из серой реальности, то только она. Острым умом и упорством она пробила себе место в «Хогвартс-Академи» — лучшей частной школе Британии, куда дети богачей приезжали на машинах с личными водителями. Она пришла пешком. Четыре года она держалась. Училась лучше всех. Возглавила комитет по организации мероприятий. Мечтала об Оксфорде. И держалась подальше от золотой молодежи. Одно правило: не связываться с ними. Не впутываться. Не давать повода. — Обычное утро началось с визга. Гермиона подскочила в кровати, даже не успев понять, где она. Сердце колотилось где-то в горле, секундное оцепенение — и она уже летела по коридору, на ходу скидывая одеяло, босиком по холодному полу, вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. На кухне царил хаос. Уилл стоял посреди комнаты с ложкой пюре в руке и смотрел на младшую сестру так, будто решал, стоит ли ее убивать или сначала отмыться. Он сам был в пюре — с ног до головы. Кашица стекала по его футболке, застывала в волосах, украшала левое ухо. Оливия сидела в своей коляске, раскрасневшаяся, довольная и явно не собиралась останавливаться. Она махала руками, разбрызгивая еду по всем ближайшим предметам в зоне поражения. Тарелка уже была опрокинута, ложка валялась на полу, а на стене красовался новый абстрактный рисунок из морковного пюре. — Оливия, перестань! — рыкнул Уилл, смахивая остатки завтра сестры со своей футболки. — Это был мой последний чистый! Оливия в ответ выдала что-то невнятное, но явно радостное, и снова взмахнула рукой. На этот раз Гермиона увернулась вовремя. — Доброе утро, — сказала она, переводя дыхание. — Я вижу, вы тут без меня не скучаете. Уилл повернулся к ней. В его взгляде читалась мольба о спасении. — Она проснулась и решила, что завтрак — это война. А я, видимо, поле боя. Гермиона подавила улыбку. Подошла к Оливии, вытерла ей лицо салфеткой, поправила сползшее одеяло на коленях. — Лив, ну что ты делаешь? — тихо сказала она, и голос сразу стал мягче. — Уилл же хотел как лучше. Оливия посмотрела на неё. Секунду. Потом протянула руку, испачканную в пюре, и коснулась пальцев сестры. — М... ми... — выдавила она. Гермиона сжала её ладошку. — И тебе доброе утро. — Я тут чуть не погиб смертью храбрых, а ей — «доброе утро», — проворчал Уилл, стягивая футболку и вытирая ею столешницу. — Ладно, я в душ. Если выживу. Он вышел, оставляя за собой мокрые следы на полу. Гермиона вздохнула, оглядывая кухню. Каша на стене, на столе, на стульях, на подоконнике. Чайник холодный. Хлебница пуста. На плите стояла кастрюля с остатками пюре — мама оставила перед сменой. Значит, она уже ушла в клинику. Отец, наверное, на стройке с шести утра. Гермиона подкатила коляску Оливии ближе к столу, собрала с пола ложку, вытерла стену и принялась наливать чай. У неё было двадцать минут, чтобы привести сестру в порядок, собраться самой и успеть на автобус до школы. В комнате наверху заиграла музыка — Николас проснулся под старый рок. Соседи, наверное, снова будут стучать по батареям. Обычное утро. Хаотичное, шумное, уставшее. Гермиона улыбнулась, глядя, как Оливия довольно гулит, размазывая остатки пюре по подносу коляски. Она не променяла бы этот дом ни на какой особняк в мире. Быстро решив все дела на кухне — вытерла стены, собрала разбросанные ложки, налила себе чай в кружку с отколотым краем — Гермиона подкатила коляску Оливии к выходу из кухни. — Ник! — крикнула она в сторону лестницы. — Твоя очередь! Из комнаты на втором этаже донеслось что-то невнятное, потом глухой стук, и через минуту на лестнице показался Николас. Взлохмаченный, в старой растянутой кофте, с телефоном, зажатым между плечом и ухом. — Да, да, сейчас выезжаем, — говорил он кому-то, спускаясь. — Не начинай без нас, ладно? Гермиона перехватила его взгляд и кивнула на Оливию. — Она уже позавтракала? — спросил Николас, отключаясь. — Уилл попытался её покормить, — ответила Гермиона, и Николас сразу всё понял. Оглядел кухню, заметил пятна на стене, на своей футболке, которую Уилл бросил на спинку стула. — Понятно, — вздохнул он. — Боевое крещение. Он подошел к коляске, наклонился к Оливии. — Ну что, боец, поедем? Там сегодня Лена будет, помнишь её? Она тебе новую музыку принесла. Оливия захлопала в ладоши, издавая радостный звук. Николас усмехнулся, подхватил сумку с вещами сестры и покатил коляску к выходу. — В центре до трёх, — бросил он через плечо. — Если задержитесь, звони. — Я не задерживаюсь, — ответила Гермиона. — Ты задерживаешься. Николас только рукой махнул, выходя за дверь. Гермиона осталась одна на кухне. Посмотрела на часы. Сорок минут до автобуса. Она поднялась к себе — маленькая комната на втором этаже, которую она делила с грудой учебников, распечатками статей и единственным плакатом на стене. Быстро привела в порядок свою корону кудрей, с немалым усилием засунув всё в тугой пучок на затылке. Несколько прядей всё равно выбивались — всегда выбивались, сколько она ни мучилась. Потом взглянула в маленькое зеркало на стене. На спинке стула висела форма. Темно-серая юбка, пиджак с эмблемой школы, белая рубашка. Никаких золотых нашивок. Никаких именных значков. Цвет стипендиатов — так между собой называли эту форму богатые ученики. Серая мышь среди павлинов. Она надела её, застегнула пуговицы, поправила воротник. Престижная школа для напыщенных богачей. Золотая молодежь, сливки общества. Дети, у которых с рождения всё расписано. Они всегда знали, чем будут заниматься по жизни. Кто унаследует бизнес, кто войдет в совет директоров, кто просто будет жить на проценты с семейного капитала. Они были уверены в следующем дне так же естественно, как дышали. Дружили с ровней. Создавали союзы с себе подобными. И никогда — никогда — не смотрели в сторону тех, кто носил серую форму. Гермиона опустила взгляд на эмблему на пиджаке. Она носила этот цвет четыре года. Ещё немного — и всё закончится. Оксфорд. Стипендия. Будущее, которое она построит сама. — Ещё немного, — сказала она своему отражению. Схватила рюкзак, на ходу проверяя, на месте ли планшет с расписанием мероприятий,ежедневник и выбежала из дома. Дверь хлопнула, оставляя за спиной тишину и запах утреннего кофе. Драко Он проснулся резко. Голова раскалывалась, во рту был привкус вчерашнего виски и сигарет, а солнечный свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, казался личной обидой. Драко зажмурился, прислушиваясь к пульсирующей боли в висках. Рядом кто-то дышал. Он повернул голову. Брюнетка. Полуголая, с растрепанными волосами, одна рука небрежно закинута на него, губы приоткрыты во сне. Драко смотрел на неё секунду, пытаясь вспомнить имя. Кажется, её звали… нет. Не важно. Он лениво скинул её руку, поднялся с кровати. Простыни были скомканы, на полу валялась его рубашка, чьи-то туфли, пустая бутылка. Вчера отмечали начало учебного года на вилле у Забини. Кажется, никто так и не уехал. Драко натянул брюки, накинул рубашку, не застёгивая, и вышел из комнаты. Особняк Забини встретил его тишиной и запахом перегара, въевшимся в дорогую обивку мебели. Кое-где на полу спали тела вчерашних гостей. Кто-то храпел на диване, уткнувшись лицом в подушку. Где-то наверху слышалась приглушённая музыка — видимо, не все ещё отключились. Он вышел во двор. Солнце ударило по глазам, и Драко прищурился, прикрываясь ладонью. У бассейна расположились парни. Блейз Забини развалился в шезлонге в тени зонта, в руке — высокий стакан с чем-то зелёным. Теодор Нотт сидел на бортике, опустив ноги в воду, и лениво листал что-то в телефоне. Винсент Гойл и Грегори Гойл (их почему-то всегда путали, но Драко было плевать) возились с колонкой, пытаясь подключить музыку. — О, воскрес, — протянул Блейз, не открывая глаз. — А мы спорили, встанешь ты до обеда или нет. Драко не ответил. Подошёл к столику, налил себе воды из графина, осушил одним глотком. — Твоя подружка ещё спит? — поинтересовался Тео, поднимая взгляд от телефона. — Не помню, — равнодушно бросил Драко. — Кажется, да. Блейз усмехнулся. — Это Карла. Или Клара. Она из выпускающегося потока, кажется, дочка какого-то лорда. — Какая разница, — Драко опустился в свободный шезлонг, откинулся на спинку, прикрывая глаза. Голова всё ещё гудела. — Вчера было весело? — Ты проиграл две тысячи Нотту в покер, — с удовольствием сообщил Блейз. — И пытался убедить всех, что баскетбольная команда победит в этом году без тебя, если ты сломаешь ногу. — Я такого не говорил. — Говорил, — хором подтвердили Блейз и Тео. Драко скривился. Ладно. Вчера было весело. — Кстати, — Блейз приподнялся на локте, наконец открывая глаза. — Твоя сестра сегодня с утра уже уехала. Сказала, что у неё подготовка к какому-то семинару. Драко кивнул. Мелисса всегда была собраннее его. Никаких вчерашних вечеринок перед учебным годом, никакого перегара с утра. Идеальная дочь. Люциус Малфой ценил это в ней. — А твой отец звонил, — добавил Тео, и голос его стал чуть серьёзнее. — Сказал передать, чтобы ты не опаздывал на встречу с деканом сегодня. Что-то насчёт спонсорского мероприятия. Драко вздохнул. Конечно. Учёба. Мероприятия. Обязанности. — Я помню, — сказал он, хотя на самом деле не помнил. Он вообще старался не помнить того, что было неважно. Важным было одно: его фамилия. Malfoy. Она открывала любые двери, решала любые проблемы, стирала любые ошибки. Можно было проиграть в покер, забыть имя случайной девушки, прийти на учёбу с перегаром — никто и слова не скажет. Потому что он — Драко Люциус Малфой. Наследник. И в этом мире не было проблем, которые нельзя было бы решить деньгами. Он откинул голову на спинку шезлонга, прикрывая глаза от солнца, и позволил себе ещё несколько минут покоя. Скоро нужно будет ехать в школу. Надевать форму с золотыми нашивками. Улыбаться нужным людям. Игнорировать остальных. Особенно тех, кто носит серый цвет. Драко приехал в школу к половине учебного дня. Чёрный Aston Martin с тонированными стёклами плавно закатился на парковку для VIP-учеников, привлекая взгляды тех, кто оказался рядом. Охранник у ворот уже привычно кивнул, водитель открыл дверь, и Драко вышел, небрежно накинув пиджак на плечо. Солнце уже поднялось высоко, но он всё ещё чувствовал вчерашний вечер в каждой клетке тела. Голова гудела, но внешне это никак не проявлялось. Он умел держать лицо. Он направился через школьный двор, ступая по идеально выложенной плитке, мимо фонтана, который спонсировал его отец, мимо скамеек, где сидели ученики младших классов, провожая его взглядами. Кто-то шептался, кто-то улыбался, кто-то отводил глаза. Драко привык. Телефон зазвонил в кармане. Он достал его, бросил взгляд на экран. «Сестренка» Мелисса. Он почти улыбнулся. Почти. Мелисса Малфой была невероятно красивой, умной и холодной на людях. Идеальная леди, дочь, о которой Люциус Малфой говорил с гордостью, пока Драко получал нагоняи за очередную выходку. Но он знал то, что было скрыто от всех. За этой идеальной маской пряталась хрупкая и добрая девушка, которая каждое утро сама готовила ему горячий шоколад, если замечала, что он не выспался. Которая переживала за него перед важными играми. Которая могла промолчать, когда отец срывался на нём, а потом просто положить руку на плечо и ничего не сказать. У них всегда были тёплые отношения с сестрой. Они были семьей. Настоящей. Не той, что красовалась на обложках светских журналов, а той, что оставалась за закрытыми дверями их крыла в особняке. Драко подумал секунду и нажал кнопку ответа. — Мел, я уже в школе, через пять минут буду... — Драко! — голос в трубке был чужим. Дрожащим. Срывающимся. — Драко, у меня проблема. Он остановился как вкопанный. Посреди школьного двора. Под взглядами десятков учеников. — Что случилось? — голос мгновенно стал жёстче, в нём прорезались нотки, которые он обычно прятал за маской безразличия. Мелисса всхлипнула. Один раз. Коротко. Она никогда не плакала. Никогда. — Нас видели. Кто-то видел нас с... с ним. У Драко похолодело внутри. — Где ты? — В старом корпусе. В кабинете литературы. Я не могу выйти, он ушёл на урок, но я боюсь, что она скажет... — Кто «она»? Молчание. И тихий, испуганный голос: — Я не знаю её имени. Но она видела. Она смотрела прямо на меня, Драко. Что мне делать? Драко сжал телефон так, что побелели костяшки пальцев. — Сиди там. Я сейчас приду. Он сбросил вызов и рванул вперёд, забыв про головную боль, про вчерашнюю вечеринку, про всё на свете. Он знал о романе сестры уже несколько месяцев. Знал и молчал. Потому что Мелисса впервые в жизни была счастлива. Потому что этот преподаватель — Итан Ривз — оказался единственным человеком, который видел в ней не Малфой, а просто девушку. Но если об этом узнает отец... Драко не успел додумать. Он почти бежал по коридорам старого корпуса, игнорируя удивлённые взгляды учеников и возмущённые окрики преподавателей. Он найдёт эту свидетельницу. И решит проблему. Так, как умел.