Часть 6

Гермиона проснулась в шесть утра. Сегодня — День открытых дверей. Самое важное мероприятие в полугодии. Спонсоры, родители, выпускники, представители университетов. Её шанс показать себя. Её билет в Оксфорд. Она спустилась на кухню, налила чай, открыла ежедневник — и замерла. На телефоне мигало уведомление. Статья в The Daily Prophet. Заголовок: «Скандал в элитной школе: стипендиатка сорвала престижное мероприятие?» Она открыла. Читала. С каждой строчкой мир вокруг переставал существовать. «По информации нашего источника, предстоящий День открытых дверей в Хогвартс-Академи находится под угрозой срыва из-за непрофессионализма председателя комитета по мероприятиям. Несколько спонсоров выразили недовольство подготовкой, а источники в школе сообщают, что Гермиона Грейнджер, стипендиатка, получившая место благодаря квоте для социально незащищённых слоёв населения, не справляется с обязанностями. Организация мероприятия вызывает серьёзные опасения, и, по словам инсайдеров, школа рассматривает вопрос о смене ответственного лица…» У неё перехватило дыхание. «Квота для социально незащищённых слоёв». Кто-то рассказал журналистам, кто она. Кто-то назвал её имя. Кто-то сделал так, что теперь вся школа, все спонсоры, все родители будут читать о ней как о «непрофессионале, который получил место по жалости». Телефон зазвонил. Пэнси. — Ты видела? — голос подруги срывался. — Герми, ты видела эту статью? — Видела, — сказала Гермиона. Голос звучал чужо. — Кто это сделал? Кто слил? Гермиона закрыла глаза. Она знала. Ей не нужны были доказательства. Только один человек в этой школе назвал бы её «стипендиаткой» с таким презрением. Только один человек хотел её уничтожить. — Малфой, — сказала она. — Я убью его, — рыкнула Пэнси. — Я своими руками… — Пэнси, — перебила Гермиона. — Мне нужно ехать. Мероприятие через три часа. — Ты что, собираешься идти? — А что мне делать? Спрятаться? Чтобы они были правы? Она сбросила вызов. Телефон выпал из руки на кровать. Гермиона медленно подошла к зеркалу и посмотрела на себя. По щекам текли слёзы, а она их даже не заметила. Лицо было бледным, глаза красными, губы сжаты в тонкую линию. Она смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Где та Гермиона, которая четыре года назад уверенно вошла в ворота элитной школы? Которая сказала себе: «Я справлюсь. Я докажу. Я стану лучшей»? Сейчас в зеркале стояла девушка, которую уничтожили одной статьёй. Не пулей, не ножом. Словом. Аккуратный стук в дверь вывел её из мыслей. — Заходите, — сказала она, и голос прозвучал глухо, словно издалека. Дверь открылась. Вошёл Николас. Он был в своей обычной одежде — растянутая кофта, джинсы, вечно взлохмаченные волосы. В руках держал телефон, экран которого всё ещё светился. Гермиона медленно опустилась на кровать, обхватив себя руками, и посмотрела на брата. — Герми, я видел статью… Николас смотрел на неё с жалостью. Не той жалостью, от которой хочется ударить, а той, которая говорит: «Я знаю, как тебе больно, потому что мне тоже». Он знал, чего ей это всё стоило. Знал, сколько ночей она не спала, готовясь к этому мероприятию. Знал, как она мечтает об Оксфорде. Знал, что это не просто её мечта — это надежда всей семьи. Николас никогда не умел поддерживать. Он был острым, резким, мог обидеть словом, не подумав. Но по-своему — добродушным, хоть и не знал, как это показать. Слова давались ему тяжело. Объятия — ещё тяжелее. Но сейчас он аккуратно подошёл к сестре, сел рядом на кровать и обнял её. Неловко, по-мужски, но крепко. — Всё будет хорошо, — сказал он, и голос его звучал глухо, уткнувшись ей в макушку. — Ты же умница. Ты никогда не сдавалась. Никогда. Гермиона прижалась к нему, чувствуя, как слёзы текут с новой силой. Она не плакала при чужих. Не плакала при Пэнси. Не плакала при директоре. Но здесь, в этой комнате, в объятиях брата, она позволила себе сломаться. — Ник, я не знаю, что теперь будет, — прошептала она. — Мои рекомендации… Оксфорд… — Будет Оксфорд, — сказал он твёрдо. — Ты же у нас боец. Ты справишься. Он хотел сказать что-то ещё, но в комнату фурией ворвался Уилл. — Это чё за херню я только что почитал?! — прорычал он, потрясая своим телефоном. В отличие от Николаса, Уилл Грейнджер никогда не подавлял эмоции. Если он злился — об этом знали все соседи. Если он был счастлив — его смех разносился по всему дому. Сейчас он был в ярости. Его лицо побагровело, кулаки сжаты, а в глазах горело такое бешенство, что Гермиона на секунду испугалась. — Кто это сделал? — рявкнул он, влетая в комнату и чуть не снося дверь с петель. — Кто посмел написать эту херню про мою сестру? Я ему руки пообрываю! Я эту газету сожгу! Я… — Уилл, — попыталась остановить его Гермиона. — Нет, ты посмотри! — он ткнул телефоном в её сторону. — «Стипендиатка не справляется»! «Получила место по квоте»! Да кто они такие, чтобы так про тебя писать?! Ты пахала больше всех! Ты ночами не спала! А они… — Уилл! — рявкнул Николас, и это подействовало лучше любых слов. Старший брат замер, переводя дыхание. Смотрел на Николаса, на Гермиону, сжимал телефон так, что побелели костяшки. — Мы не знаем, кто это сделал, — сказал Николас ровно. — Но сейчас не об этом. — А о чём? — голос Уилла дрогнул. — О том, что нашу сестру поливают грязью на всю страну? А она сидит и плачет? А мы ничего не можем сделать? — Можем, — сказала Гермиона тихо. Оба брата повернулись к ней. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, расправила плечи. Собралась. Как всегда. Как умела. — Мы можем не дать им сломать меня, — сказала она, глядя на братьев. — Мероприятие пройдет идеально. Это факт. Она замолчала, собираясь с мыслями. — И теперь я не буду прятаться. Я не сделала ничего плохого. Пусть читают. Пусть говорят. Я буду ходить в школу с поднятой головой. Потому что я не заслужила этого. Уилл смотрел на неё, и ярость в его глазах постепенно сменялась чем-то другим. Гордостью. — Вот это моя сестра, — сказал он, подходя и опускаясь на корточки перед ней. — Ты у нас боец. А эти… — он кивнул на телефон, — эти ещё пожалеют. Он обнял её, и Гермиона почувствовала, как его плечи дрожат. Уилл не плакал никогда. Но сейчас он был близко к этому. Николас положил руку ей на плечо, и они сидели так втроём, в тесной комнате, слушая, как на первом этаже мама разговаривает с папой, а Оливия что-то лепечет в своей коляске. — Я найду того, кто это сделал, — сказал Уилл тихо. — Клянусь. Гермиона ничего не ответила. Она знала, кто это сделал. И она знала, что рано или поздно он за это заплатит. Но сейчас она просто сидела в объятиях братьев, позволяя себе быть слабой. Хотя бы на мгновение. Братья ушли. Уилл — последним, всё ещё бормоча что-то о том, что «эти ублюдки ещё пожалеют». Николас просто сжал её плечо на прощание, не говоря ни слова. Иногда молчание говорило громче любых обещаний. Гермиона осталась одна. Сидя на кровати, слушая, как хлопнула входная дверь, как братья переругиваются на крыльце, как заводится старенький Уиллов «форд». Потом наступила тишина. Она смотрела на свои руки. Слёзы высохли, оставив после себя липкое чувство опустошения. В голове было пусто. Ни страха. Ни паники. Только тяжёлая, холодная решимость. Она медленно поднялась, подошла к зеркалу. Красные глаза, опухшие веки, растрёпанные волосы. Она смотрела на своё отражение и думала о том, что Малфой, наверное, сейчас читает эту статью и улыбается. Думает, что победил. Думает, что она сломается. Гермиона сжала кулаки. Она быстро привела себя в порядок. Умылась ледяной водой, чтобы снять отёки. Собрала волосы в тугой пучок — аккуратно, без единого выбившегося локона. Надела форму, поправила воротник. Серый цвет стипендиата. Она посмотрела на себя в последний раз. Другая Гермиона. Не та, что плакала в объятиях братьев. Та, что выстояла. Она вышла из дома. Утро было серым, низкие облака нависали над крышами, но дождя не было. Воздух пах свежестью и мокрым асфальтом. Гермиона глубоко вдохнула, чувствуя, как холод наполняет лёгкие. У входа, у самого тротуара, стояла машина. Не такси, не автобус — тёмно-синий «мини-купер» Пэнси, который та получила в подарок от матери после развода родителей («хотя бы что-то хорошее из этого дерьма», — сказала тогда Пэнси). За рулём сидела Пэнси. Она увидела Гермиону, вышла из машины, опираясь на дверцу. В её глазах всё ещё горела злость, но когда она смотрела на подругу, злость сменялась чем-то другим. Поддержкой. Верой. — Готова? — спросила Пэнси, не спрашивая, как та себя чувствует. Не предлагая поговорить. Просто — готова? Гермиона кивнула. Она села на пассажирское сиденье, пристегнулась, положила рюкзак на колени. Внутри лежал зелёный ежедневник. Её оружие. Её план. Пэнси завела мотор, и машина плавно выехала на дорогу. — Мероприятие пройдёт так, как нужно, — сказала Гермиона, глядя прямо перед собой. — Я уверена. Пэнси бросила на неё быстрый взгляд, потом усмехнулась. — Я в этом даже не сомневалась, — сказала она. — А Малфой… — О Малфое я подумаю потом, — перебила Гермиона. — Сначала работа. Пэнси кивнула и нажала на газ. Они ехали по утреннему городу, и Гермиона смотрела в окно на просыпающиеся улицы, на людей, которые спешили по своим делам, не зная и не заботясь о том, что сегодня решается её судьба. И почему-то это было успокаивающе. Мир не рухнул. Он продолжал жить. И она продолжит. — Пэнси, — сказала она, не отрывая взгляда от окна. — М? — Спасибо, что приехала. Пэнси помолчала секунду. — Ты бы для меня сделала то же самое, — сказала она просто. Гермиона улыбнулась. Слабо, едва заметно, но улыбнулась. Впереди показались ворота школы. Гермиона выпрямилась, поправила воротник, сжала ежедневник. Мероприятие ждало. И она была готова. Гермиона приехала за два часа до начала. Она шла по коридорам, и каждый взгляд, каждый шёпот за спиной был как нож. Кто-то смотрел с жалостью. Кто-то с любопытством. Кто-то с откровенным злорадством. Она слышала обрывки фраз: «стипендиатка», «не справилась», «газета написала». Она не оборачивалась. Не сбавляла шаг. В зале уже работали волонтёры. Пэнси встретила её у входа, схватила за руку. — Всё готово, — сказала она быстро. — Столы, меню, проектор. Я проверила всё сама. Но Герми… спонсоры читали эту статью. Трое уже позвонили, сказали, что подумают, приезжать или нет. Гермиона кивнула. Она не плакала. Не позволит себе. — Мы сделаем всё, что можем, — сказала она. — Работаем по плану. Пэнси сжала её руку и ушла к волонтёрам. Гермиона осталась одна в центре зала. Смотрела на цветы, на скатерти, на золотые акценты — на всё, что она создавала неделями. И думала о том, что кто-то сейчас читает о ней в газете как о «непрофессионале». В дверях появилась директор Макгонагалл. Лицо строгое, но в глазах — что-то похожее на сочувствие. — Мисс Грейнджер, я видела статью. — Директор, я… — Я знаю, что это не ваша работа, — перебила Макгонагалл. — Я знаю, как вы готовились. Но спонсоры взволнованы. Нам нужно, чтобы сегодня всё прошло безупречно. — Так и будет, — сказала Гермиона. Макгонагалл посмотрела на неё долго, потом кивнула. — Я верю вам. Она ушла. Гермиона осталась одна. До начала — час. Она не заметила, как он вошёл. — Грейнджер. Она обернулась. Драко стоял у входа в зал, сунув руки в карманы брюк. На нём была форма с золотыми нашивками, но сегодня он не выглядела победителем. Он выглядел напряжённым. Уставшим. Как будто не спал всю ночь. — Ты, — сказала Гермиона, и голос её дрожал от злости. — Ты это сделал. Он не отрицал. Просто смотрел на неё. Она покачала головой, и в её глазах появилось что-то, чего он никогда раньше не видел. Не боль. Не злость. Разочарование. — Знаешь, Малфой, — сказала она тихо. — Я думала, что ты просто высокомерный придурок, который привык получать всё, что захочет. Но ты хуже. Ты готов уничтожать чужие жизни, потому что кто-то посмел сказать тебе «нет». — Это не так, — выдохнул он, но сам не поверил своим словам. — А как? — она сделала шаг вперёд, и он невольно отступил. — Ты предложил мне деньги. Я отказалась. И ты решил, что я что-то задумала. Что я шантажистка. Что я хочу большего. Ты не мог поверить, что кому-то просто не нужны твои грязные деньги. Она остановилась, глядя на него снизу вверх. Она была ниже, слабее, беззащитнее. Но сейчас она смотрела на него так, будто он был никем. — Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое, — сказала она. — Я не просила у тебя ничего. Я не угрожала. Я ничего не делала. Но тебе этого было мало. Драко чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Ты могла взять деньги, — повторил он, и это прозвучало жалко. Даже для него самого. — Мне не нужны твои деньги, — отрезала она. — Мне нужна моя репутация. Мои рекомендации. Мой шанс поступить в Оксфорд. Мой шанс вытащить свою семью из нищеты. А ты…Ты еще больший ублюдок, чем я думала. Она замолчала, сжав губы. — Ты даже не представляешь, что ты у меня отнял. — Мероприятие ещё не началось, — сказал он быстро. — Ты можешь… — Я могу? — она усмехнулась. — Ты сейчас даёшь мне разрешение? После того, как слил журналистам историю, которая может стоить мне будущего? Она покачала головой. — Знаешь, Малфой, — сказала она. — Я думала, что в этой школе хуже всего — это быть бедной среди богатых. Но я ошибалась. Хуже всего — это быть бедной среди таких, как ты. Потому что вы никогда не увидите в нас людей. Мы для вас — расходный материал. Она развернулась, собираясь уйти. — Грейнджер, — окликнул он. Она ушла. Драко остался стоять в пустом зале. Смотрел на дверь, за которой скрылась её серая форма. Смотрел и чувствовал, как внутри что-то ломается. Он думал, что накажет её. За то, что посмела сказать «нет». За то, что смотрела на него так, будто он был никем. А оказалось, что это она смотрела на него, как на человека. А теперь — как на пустое место. Он медленно опустился на стул, уронив голову на руки. Отец сказал бы, что он молодец. Что правильно наказал ту, кто посмел перечить. Но Драко смотрел на свои руки и чувствовал то, чего раньше у него никогда не было. Будто он действительно оказался не прав. Будто что-то внутри надломилось. Он не привык к этому чувству. Не привык сомневаться в себе. Отец учил его: «Малфои всегда правы. Даже когда ошибаются, они правы, потому что у них есть власть исправить любую ошибку». Но сейчас он не знал, как исправить это. Не знал, можно ли вообще это исправить. Он думал о её словах. «Ты ещё больший ублюдок, чем я думала». «Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое». «Ты даже не представляешь, что у меня отнял». Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Нет. Он не будет перед ней стелиться. Он — Драко Малфой. Он не просит прощения. Он не оправдывается. Он не унижается. Он просто хотел защитить дорогого ему человека. Мелиссу. Свою сестру, которая впервые в жизни была счастлива. Которая посмотрела на него в машине и сказала: «Ты хуже, чем отец». Он хотел, чтобы никто не узнал о её тайне. Чтобы отец не разрушил её любовь, как разрушал всё, к чему прикасался. Чтобы Мелисса могла быть счастлива. Вот почему он это сделал. Но видимо, где-то он ошибся. Видимо, когда решил, что запугать Грейнджер деньгами — это нормально. Видимо, когда не поверил, что ей ничего не нужно. Видимо, когда нажал кнопку «отправить» в том сообщении журналисту. Он думал, что наказывает врага. А оказалось, что врага у него и не было. Была девушка, которая случайно оказалась не в том месте не в то время. Которая просто хотела учиться. Которая тащила на себе семью,мечту об Оксфорде. И он это всё уничтожил. Одним сообщением. Одной статьёй. Одним ударом. Впервые Драко Малфой чувствовал к себе отвращение. Он не пошёл на мероприятие. Не смог. Стоял у окна в пустом коридоре, смотрел, как в зал заходят гости, как волонтёры в серой форме суетятся, расставляя бейджи и программы. Видел её. Она была в центре зала, улыбалась спонсорам, что-то объясняла, кого-то встречала. Она держалась. Не сломалась. И почему-то это делало больнее. Мелисса права. Она всегда была права. Он не защищал — он уничтожал. Не помогал — мстил. Не был сильным — был жестоким. Он достал телефон. Посмотрел на чат с журналистом. На свои сообщения. На её имя. Гермиона Грейнджер. Председатель комитета по мероприятиям. Стипендиатка. Он хотел удалить переписку. Хотел позвонить и сказать, что информация была ложной. Хотел всё отменить. Но понимал, что поздно. Статья уже вышла. Тысячи людей её прочитали. Её семья прочитала. Её братья, которые, наверное, сейчас хотят найти того, кто это сделал, и разорвать на части. Он спрятал телефон в карман. Нет. Он не будет перед ней стелиться. Не будет умолять о прощении. Не будет объяснять, что хотел защитить сестру. Это ничего не изменит. Но он будет смотреть на неё теперь иначе. Впервые в жизни Драко Малфой понял, что есть вещи, которые нельзя исправить деньгами. Есть люди, которым от него ничего не нужно. И есть поступки, за которые он сам себе не может простить. Он стоял у окна, смотрел, как она работает, улыбается, держится, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не гордость. Не высокомерие. Что-то, что он считал своей опорой. Своей правотой. Своим правом быть выше. Оказалось, что это была не опора. Это была клетка. И он сам в неё себя запер.