Часть 1

      — Господи! — простонала Тася, вываливаясь под руку с Захаровой из кабинета математики. — Я скоро вздёрнусь из-за этой тригонометрии! Четыре урока подряд... Такое ощущение, что сейчас на русский приду, Самаркина спросит меня какую букву вставить, а я скажу: «два синус икс умножить на косинус икс»!       — Ой, мать, не то слово! — брюнетка поморщилась. — У меня так голова разболелась, жуть просто. Вообще, чувствую себя, будто по мне проехались отцовским танком, а я жива осталась. Лучше бы, конечно, придавили. — Света пошарила рукой в сумке, когда девушки сидели на подоконнике, ожидая звонок на следующий урок. Перемена была обеденная, поэтому почесать языками можно на несколько минут дольше обычного. Достав блистер таблеток болеутоляющего, Захарова ловко выдавила одну и отправила в рот. — Тай, дай, позалуфта, воды запить.       — Держи, — блондинка улыбнулась и протянула шипелявившей подруге бутылку с водой, что всегда носила с собой. — Светка, — протянула Таисия, а собеседница с интересом посмотрела на неё, ожидая поток мыслей, ведь после этого «Светка» всегда следовало рассуждение Кравцовой о чем-то. — учёба все сложнее, а перспектива сидеть на шее у масика все больше мне нравится. Я вообще считаю, что у женщины ВУЗ должен расшифровываться так: «выйти удачно замуж». И все. Никаких проблем. Мужика нужно искать такого, что бы он одним звонком решал все проблемы — и свои, и мои, и брата с кумом. Вот мой батёк, к примеру... — девушка хотела продолжить, но её перебили.       — Кравцова, — вздохнула англичанка, выходя из своего кабинета, на секунду остановившись рядом со школьницами. — Вот ты чем замужеством голову забивать, лучше бы к следующему уроку готовилась. Постыдилась бы. У тебя отец — начальник гарнизона, — женщина подняла указательный палец вверх, — а ты учиться не хочешь. Слышал бы он твои речи пламенные...       — Олеся Дмитриевна, не беспокойтесь, он в курсе происходящего. — развела руками блондинка. — И даже поддерживает меня!       — Ну-ну, — недоверчиво протянула шатенка, — и вообще, девочки, слезте с подоконников, не на базаре! — и на последок окинув взглядом подруг, удалилась дальше по коридору.       — Девчонки, — к Тасе и Свете спешила их подруга из одиннадцатого класса. — приветик!       — Ой, Маринка!? — в один голос сказали девушки и в удивлении переглянувшись, обняли Цыганову.       — А ты что тут делаешь, дорогая? — Таисия осмотрела шатенку с головы до ног. В голове у неё до сих пор был некий диссонанс при виде подруги: девушка в школьной форме с беременным животом. — Тебе же вот-вот рожать. Я думала тебя на сохранение положили.       — Меня-то положили, но экзамены никто не отмянял, — пожала плечами Марина. — Пришла сегодня позаниматься историей, да и вас увидеть за одно поднялась.       — А мне ты вот что скажи, — подала голос Светка, — когда вы с Сашкой свадьбу-то планируете?       — Захарова, тебя в первую очередь позову, свидетельницей будешь, — рассмеялась Цыганова, а подруги следом. — Ну, а если серьёзно, то как рожу, сейчас на меня ничего не налезет. Я так посчитала, должна вроде первого апреля.       — Нет, ты лучше потерпи, Маринка, — прыснула Тася, и встала с подоконника, готовясь идти на урок. — не нужно в день дураков рожать, че за клеймо потом у ляльки будет, ты сама подумай. Лучше на день раньше или позже.       — Ну, знаешь, — шатенка усмехнулась, — срать и родить нельзя погодить. Ладно, девчонки, побежала я к Лидии Михайловне. Ой, кстати, — Цыганова почти подпрыгнула от нахлынувшего на неё осознания, что она забыла что-то сказать. — надеюсь вы не забыли, что сегодня в шесть у меня. Буду вас с Саньком знакомить, а то только по моим рассказам его «фоторобот» составляете.       — Маринка, прошу меня простить, — Светка тут же поникла головой, — я не смогу. — и поспешила объяснить причину. — У меня репетитор сегодня в это время.       — Цыганова, — Таисия ободряюще улыбнулась беременной подруге, — я обещаю быть ровно к назначенному времени! Ты же знаешь, что я люблю гулянки и пропустить не могу!       — В тебе я не сомневалась! — захохотала Марина и порывисто обняла блондинку, нечаянно ткнув беременным животом в живот Таси. — Ой, прости пожалуйста.       — Ну приплыли.... — протянула Захарова, — Теперь Тая тоже беременной станет...       — Захарова! — шикнула Кравцова, нахмурившись. — Как бы я не хотела замуж, но стать совсем уж молодой мамочкой — это точно не про меня!       Отпросившись у родителей, Тася принялась собираться. Надо сказать, что отпустили они ее сразу, ведь Марина в их семье была на хорошем счету. Мама Цыгановой работала начальником аптеки в их санчати. Кравцова надела лёгкое зелёное платье из шифона, что было выше колена, почти до неприличия короткое, и заколола волосы, и, накинув пальто, поспешила в гости к подруге. Несмотря на весеннюю пору, все еще темнело рано, поэтому шла она практически в темноте. Электросети их закрытого городка вставляли лампочки в фонари через один, то ли от жадности, то ли от экономии, то ли ещё от чего. Жила Цыганова практически на окраине, но дойти до неё можно было минут за двадцать, и это если совершенно не спешить. Панельная пятиэтажка, в которой жила Марина с мамой, Виталиной Геннадьевной, встретила Таисию еще тёмными окнами, ведь почти все были на работе. Лишь в комнате подруги горела ультрафиолетовая лампа для цветов, которые выращивала ее мама. Девушка зашла в подъезд и резво стала подниматься на третий этаж.       – А почему меня никто не встречает? – Кравцова хлопнула дверью, закрывая ее за собой, и принялась раздеваться. Шарф она запихнула в правый рукав своего синего пальто, и повесила на крючок, а сапожки аккуратно поставила на подставку для обуви.       – Ой, – радостно донеслось из глубины квартиры и послышалось частое шорканье тапочек о ламинат. И, наконец-то, появилась Марина. С рыжей копной волос на голове, убранной в высокий хвост, в просторном домашнем платье и глубоко беременная, она радостно улыбнулась. Лицо ее выражало всю радость и предвкушение материнства. – Тасенька! Проходи, дорогая! – взяв под руку подругу, она заговорчески, в торопях зашептала, проводя ее в зал, где виделась небольшая часть чайного стола. – Санёк тоже не один, с другом. Ты присмотрись, он должен быть в твоём вкусе       – Перспективный офицер? – негромко хохотнула Тася. – Я подума... – она тут же ненадолго потеряла дар речи, когда увидела знакомый силуэт с военной выправкой.       – Ребята, это моя подруга Тася, – объявила Цыганова, представляя ее. – Тася, это Саша, мой жених, – парень, что был одет в комуфляжные штаны и подобную футболку, встал и улыбнулся, протягивая руку. Такой же рыжий, круглолицый, с все еще детской улыбкой и веснушками, он был очень похож на Марину.       – Ну привет, ядерная блондинка! – она рассмеялась от такого обращения и поведения Марины, что шикнула на него.       – Да ладно тебе, – протянула Кравцова, все еще сверля взглядом того самого друга, что стоял спиной на балконе и курил. – все знают, что я «ядерная»! – она захохотала. – и что «генеральша», и «та, что под ручку по гололеду ведёт солдатик до крыльца школы», и что «Лолита»... Это можно бесконечно перечислять! У меня имен здесь много, смотря кто как относится, – пышногрудая замолчала на долю секунды и продолжила с новой силой. Пыл ее было не унять после нескольких глотков коньяка, что та выпила для храбрости, отлив его немного в свою фляжку из отцовского бара. – Вот говорят же, что соулмейты, – она выразилась на молодёжном сленге, было лень подбирать «нормальные» слова. – люди, созданные друг для друга, очень похожи, – ее голубые глаза забегали, смотря то на Марину, то на Сашу, оценивая их поразительное сходство. – Ребя-ята, – протянула Кравцова мелодчино. – по-моему, тут комментарии не нужны       – А это Стёпа, – рыжая, не специально перебив подругу, кивнула на мужчину, что неспеша выходил с балкона.       – Мы знакомы, – он расплылся в добродушной улыбке, глядя на смущеную Тасю. На красивую и смущеную. Это была не та девчонка, что по утрам садилась к нему в машину обычно с пучком на голове и без макияжа, лишь с одними наращёнными ресницами, которые были такой длины, что доставали аж до бровей. – Привет, Тась, – и по-свойски приземлился за стол. Она улыбнулась уголком губ и сдержанно кивнула. В голове стали всплывать воспоминания недавней зимы, школьной дискотеки, с которой она сбежала, и того, как она стала раздеваться перед ним в машине, ничего не боясь. Но тогда он не поддался, поступил как мужчина. А он и был мужчиной. Ему было двадцать три, разница в шесть лет не казалась пропастью, но и надежды не давала. Он – старший лейтенант, получивший внеочередное звание за какие-то заслуги перед ее отцом-генералом. За плечами военная академия и почти сотни боевых учений. А она – школьница, которую приказали «катать по делам и беречь», как выразилась она сама как-то раз. Все случилось так, как должно было быть, ведь он офицер, с холодными расчётом, компьютером вместо мозга, что не посрамит честь мундира. Об этой чести Тася знала не по наслышке.       Они сели за стол. Блондинка рядом с Калашниковым. Но дистанцию она держала. Не от того, что чего-то боялась, нет. Она привыкла держать на расстоянии всех. Слишком много раз ей об этом твердили. Если бы боялась, то и на переднем пассажирском не ездила никогда. Она не чувствовала к нему ничего, только «рабочие» отношения. Он тоже. Тем более, что на его горизонте, мутно, но уже маячила молоденькая медсестричка. Откуда Тася знала? В их Соснах-4 новости, что еще не успели произойти, уже были известны бабушкам у подъездов, школьным сплетницам и всему-всему гарнизону. Ровно так же и было с Мариной. У нее еще не успел вырасти живот, а бабки из соседнего дома уже знали, что она беременна. И этот клубок сплетен, интриг и расследований Кравцова терпеть не могла.       – ...ну я ей брякнула, что «не вам, блядям, меня учить», – рассказывала Тася про недавнюю стычку с учительницей литературы, что и вправду учила ее как жить, хотя сама имела мужа и любовника. – потом, конечно, папе нажаловались, – она достала из сумочки фляжку из нержавейки и налила содержимого в чашку. Это она называла чай «По-офицерски». Тут же блондинка словила на себе взгляд. Степан смотрел с укоризной, ведь не первую подобную «борматуху» намешивала за сегодня она. – Вот, – Кравцова, что была слегка навеселе от горячительно, позволила себе легко стукнуть тыльной стороной ладони левое плечо Калашникова. Этот ее жест вызвал у него снисходительную улыбку, холодные ледники голобых глаз его немного растаяли. – Стёпик свидетель! – тот согласно махнул головой. – Мне, конечно, выговор, по всей строгости закона... Ну ничего, не первый раз у меня маршрут дом-школа-школа-дом... – она отпила мешанину из чашки и глянула на Степана, прищурившись. – Осуждаешь, да? – слегка помешала содержимое       – Не понимаю, – пожал плечами он, хлебнув уже обычный чай. – для чего?       – Разбавить эти скучные будни, – парировала Тася, приподняв брови в какой-то детской наивности.       – Учиться не пробовала? – фыркнул брюнет, ухмыляясь. – Может, тогда скучно бы не было, и не пришлось у отца втихую пойло сливать, пока он на совещаниях... – это была констатация факта. Честно, открыто, по-военному.       – Нарываешься, Стёпик, – твёрдо сказала она, хищно осматривая, словно зверь перед атакой. Нотки в ее голосе были и правда генеральские. – рискуешь получить от меня такой же ответ, как наша Красотка, – это прозвище учительница литературы получила как раз от Таси. Калашников поднял руки в знак капитуляции, понимая, что слушать эта вредная девчонка его все равно не станет. Она всё равно сделает по-своему. Тихо, молча, может, в ущерб себе, но по-своему.       Когда Кравцова встала помочь Марине убрать тарелки, подол задрался до такой степени выше колена, что обнажил край чёрного кружевного чулка. Степан отвернулся, стиснув зубы, и не глядя на свою «подопечную», одернул край платья. Этот его жест был какой-то братский, даже отеческий. Щёки девушки запылали пунцовым и она решила скорее скрыться на кухне, вместе с подругой.       Время было ровно десять. Тая стояла в прихожей уже обутая и застегивала пуговицы пальто.       – Не надо меня провожать, – вкрадчиво говорила она Калашникову. Она, как никто другой, знала, что приказы отдаютя спокойно, чётко и ясно.       – Нет уж, генеральша, – он следом за ней накинул свою кожаную куртку. – Так не пойдёт. Ночь на дворе, комендантский час, в конце концов, и... – брюнет осёкся, подбирая слова.       – И? – с вызовом бросила Тася, ожидая третий аргумент       – И я головой отвечаю за тебя перед Кравцовым! Так что давай, вперед и с песней!       – У меня бабушка так говорила, Стёп, – она рассмеялась. Специально подначивала его. Но тот укольчик с намеком на то, что он «старый», не сработал. Он просто снова по-доброму улыбнулся, прищуривая глаза, слегка подталкивая в спину Тасю, чтобы та шла живее вниз по лестнице.       Прохладный весенний ветер гнал прошлогоднюю листву по дорогам и тротуарам, что уже высохли после дождей и сошедшей ледяной корки. Одинокие фонари мигали желто-оранжевым светом. Они шли молча. Это молчание не было тяжёлым или даваящим, скорее, оно было простым, вызванным отсутствием точек соприкосновения. Всё-же пропасть между ними была, хотя-бы в этом.       – Почему «Лолита»? – тихо спросил мужчина, прикуривая сигарету, закрыв ладонью пламя зажигалки от ветра. Он не застал эту историю, что была два года назад. В их городок его перевели только осенью прошлого года.       – Потому что люди начинают от скуки придумывать то, чего быть не может, – так же тихо отозвалась Тася, смотря себе под ноги и слушая цокот каблуков их обуви. Она помолчала, а потом снова начала. – Меня с дискотеки, естественно по приказу генерала, забирал какой-то офицер, капитан. Может, майор. Я уже не помню, его перевели давно. У нас же все глазастые, ты что! – вдруг съязвила она, сама от себя этого не ожидая. Это было не свойственно ей.       Степан повернул голову к ней, смотря так, будто он знает, что она скажет дальше. И он действительно знал. На лице его промелькнуло понимание. И теперь оно, что казалось до этого высеченным из гранита, смягчилось, с сочувствием глядя на Кравцову.       – Я тебя понял, – брюнет осторожно прервал ее. И он правда все понял. – Если тебе не приятно, можешь не...       – Я привыкла, Стёп, – пожала плечами Тася. В ее голосе не было ни обиды, ни злости. Только смирение, что пришло с годами. Ей было всего семнадцать, но понимала она больше своих сверсниц, и даже больше некоторых офицерских жен. – Я в этой каше варюсь всю жизнь сознательную. Все вокруг на меня цепляют ярлыки. И самый нелюбимый из них знаешь какой? – он отрицательно мотнул головой, ожидая ответа. – «генеральша», – хмыкнула как-то с презрением. – потому что к нему еще миллион обязанностей и ожиданий, что я должна выполнить и оправдать, как единственная любимая дочь, – она рассмеялась. Но было не смешно. И горько и больно тоже не было. Было просто пусто. – Вот нас сейчас с тобой увидят, – блондинка кивнула на молоденьких девочек, что сидели у подъезда хрущевки и плевали скорлупки от семечек. – а завтра чуть-ли не во всех газетах напечатают на первой странице, что Таська ночью гуляет со своим водителем и обжимается с ним на каждом углу. – Степан хотел что-то возразить, но девушка его перебила. – а у нас-то с тобой дистанция полтора метра и полное отсутствие заинтересованности друг в друге. Видишь, как получается. Никого не волнует, что на самом деле. Они сами придумают себе бразильский сериал и сами же в него верят.       – А родители что? – с не поддельной заинтересованностью спросил Калашников. Ему действительно было интересно, почему она, дочь такого человека, окутана слухами, словно колючим одеялом, с которым она уже научилась жить. Ведь другого не было. – Мама? Папа? Брат, в конце концов?       Таисия хохотнула, от чего у него пошли мурашки. Сейчас в его осознание впились осколки понимания, что эта идеальная картинка, за которой скрывается она и семья, иллюзия.       – Мама с утра до вечера в своём косметологическом кабинете, – она стала перечислять, загибая пальцы. – она видит во мне модель для отработки новых техник массажа и пилингов. Не дочь. По крайней мере, мне так кажется не первый год. Папа... «Ты, главное, учись, Тасенька. Не кури, не пей, не шляйся. Не позорь мою седую голову и честь моего мундира. Терпи, если больно. В институт если не поступишь, я тебе его куплю». Неплохо, конечно, грех жаловаться, – Кравцова шмыгнула носом, глядя на собеседника. Его густые брови сошлись на переносице, и курил он уже вторую сигарету подряд, задумчиво шагая рядом. – А у Миши своя семья, Варька, ФСБ его ненаглядное, – она выплюнула это с ядом, даже, кажется, поморщилась. И, неожиданно для себя, продолжила. – Да что я тебе рассказываю! Будто у тебя своих проблем нет! У тебя Ленка, – она осеклась. Его холодные глаза округлились, а брови поползли вверх.       – Откуда знаешь? – он спросил это по инерции, не зная больше, что сказать. Отнекиваться глупо, ведь сам вроде как оказывал той знаки внимания. Подтверждать еще рано, поводов не было. Да и сомневался, «срастётся ли?» Ведь медсестра отвечала с какой-то сдержанностью и, даже, холодностью.       – Ой, Стёпик, – вздохнув, протянула она, чувствуя, что замерзает. – иногда ты забываешь, где живёшь. Мы же тут все на ладони. Или под прицелом, выражаясь по-вашему.       Он понимающе кивнул. Уши его почему-то горели. Остаток пути до дома Кравцовых они шли молча, изредка перебрасываясь нейтральными фразами. Позже, стоя у калитки с магнитным замком, к которому Тася искала ключи в бардаке сумочки, она подняла на него глаза. Глаза, в которых по-прежнему горел огонёк, что не в силах были затушить ни самые сильные ветра, ни дожди. Он горел всем на зло. А его льды голубых глаз, как мартовское озеро, кажется, начинали таять, когда он смотрел на эту, побитую обстоятельствами, девушку. В них сочувствие смешалось с пониманием. Он будто тут же понял, от чего она употребляет коньяк.       – Спокойной ночи, – бросила она, перед тем, как скрыться в темноте двора.       Родители не спали. Еще бы. Время было детское. Оксана Анатольевна рассматривала на кухне очередной каталог с профессиональной косметикой, попивая травяной чай. Всегда свежая, молодая даже в сорок пять, худенькая шатенка, она была полным антиподом дочери. Андрей Геннадьевич, мужчина слегка за пятьдесят с седеющими висками и небольшой залысиной на затылке, сидел в своём кабинете, перекладывая бумажки из одной стопки в другую. Мать звала его крепким орешком. И правда, он был таким. Статный, широкоплечий, похожий на актера Юрия Беляева, что играл в генерала в одном известном телесериале. Только Кравцов был настоящим, с настоящими генеральскими замашками и поведением. Глаза, которые Таисия получила как раз от отца, голубые, смотрели на всех со строгостью, но за этим щитом скрывался добродушный мужчина. Его боялись и уважали.       – Тасенька, – улыбнулась Оксана Анатольевна, когда заметила, что та прошла на кухню выпить воды и остановилась. – пришла, красавица моя! – ей вдруг показалось, что мама и правда ее таковой считает. Надежда, что теперь она не будет подопытным кроликом, с «большим количеством проблем», а просто любимой маминой дочкой, затеплилась где-то в далеке, приятно грея душу. Тася улыбнулась. По-настоящему, не поддельно, впервые за долгое время. Она, почему-то, была в какой-то необъяснимой эйфории, в которой ей стало казаться, что она действительно нужна. И семья у нее хорошая. Действительно хорошая, а не только на первый взгляд. – Как посидели? – неожиданно для нее, и, наверное, для себя самой, поинтересовалась женщина. Она взглянула на блондинку большими карими глазами на секунду, но потом опять уткнулась в каталог. Ошарашенная школьница, у которой бешено застучало сердце от того, что мама наконец-то интересуется ее жизнью вне школы, начала с интузиазмом рассказывать. Она тараторила без умолку, боясь, что эта блажь быстро пройдёт. Боялась быть не услышенной. Ей хотелось рассказать что-то кому-то кроме Светки Захаровой и Маринки Цыгановой, ее лучших подружек. Кому-то, кто был членом семьи. Ее семьи. Таси. Девушка даже села за стол, к матери, чтобы быть как можно ближе. Но все хорошее быстро кончается. И ее прервала Оксана Анатольевна. – Слушай, дочь, ты не хочешь чистку попробовать? Мне тут как раз пилинг новый пришёл и аппарат, – сказала шатенка как ни в чем не бывало. Будто бы она ее и вовсе не слушала. А она и не слушала. Она придирчиво рассматривала немногочисленные покраснения на лице дочери, летая в своих мыслях. В этот момент вся та самая надежда внутри Кравцовой рухнула. То, что появлялось так редко, снова потухло. Оно было сломано на корню. Девушка медленно поднялась из-за стола, теребя в руках от волнения подол того самого платья, что с заботой одернул Калашников. Вот он ее понимал. Или, ей так хотелось думать. Сложно было что-то сказать про него. Не слишком много они общались, банальные «привет-пока», договоры, во сколько и когда забрать Таисию из дома, с репетиции, из школы. Этим понимание, какой он на самом деле, за щитом этого холодного взгляда и спокойствия, и иногда добродушной улыбки, все и ограничивалось.       – Нет, – чётко выговаривая все согласные, она прошагала к выходу. – Спасибо, мама! – последнее слово специально выделила интонацией и решительно двинулась на второй этаж, в свою комнату.       Она встретила ее холодом и ароматизатором со вкусом клубники. Брат Миша, однажды заехавший на обед, фыркнул: «ну и кислятина!». А ей нравилось. Нравилось нюхать «кислятину», придирчиво рассматривать себя и свою фигуру в зеркале. Нравилось жить в этом холоде, который создавала сама, открывая нараспашку окна. Она думала, что пожар внутри можно загасить им. Но крупно ошибалась. Она могла жить в этом искусственном холоде, что ощущала кожей, но не могла жить с холодом, что исходил от матери, который она чувствовала душой.       Каждый вечер у нее был ритуал. И сегодня исключения не было. Заперевшись в комнате, Тася принялась за дело. Она села за туалетный столик, зеркало которого по краям было с яркой подстветкой. Дала указание умной колонке на полную громкость включить любимый трек, «Лирику» «Сектора Газа», который называл «похабщиной» папа. Помада, цвета бургундского вина, ровно ложилась на пухлые губы, томно приоткрытые. Чёрный карандаш для глаз мягко и уверенно скользил по слизистой и межресничке. А плойка завивала локоны. Каждый вечер она красилась так, вызывающе. Душа требовала. Она уставала прятаться за маской прилежной генеральской дочки, что должна всем. Потом она встала, подошла к большому шкафу с зеркалом, что стоял сбоку кровати. Сбросила с себя платье, оставшись в одном белье и чулках. Голубые глаза неспеша скользили по отражению, придирчиво осматривая хозяйку с низу вверх. Тонкий чёрный капрон чулок обтягивал ноги, заканчиваясь кружевом резинки, что сжимала полное бедро. Талия тонкая, несмотря на вес. Белая тяжёлая грудь, что еле-еле помещалась в чашки лифа, была аккуратно собрана. Левой рукой блондинка собрала локоны в импровизированный хвост и откинула голову слегка назад, а правой, кончиками пальцев, медленно провела по оголённой шее, на которой, под кожей, пульсировала артерия. Бёдра начали плавно двигаться под мелодию музыки, выписывая восьмерки. Сейчас она чувствовала себя красивой. Очень. Ее альтер-эго рвалось наружу. Оно было именно такое, такой она чувствовала себя внутри. Жаркой, сексуальной, желанной... такой, которой вслед сворачивают шеи все мужики гарнизона. Она и правда такой была, но без этих... откровенностей. Еще бы, генеральская дочь. Все смотрели на нее как на лакомый кусочек, только кусочек чего? Кто-то мяса, готовый отдать всё, чтобы она была его, хотя бы на одну ночь. А кто-то хотел через нее ближе подобраться к ее отцу, получить высокое звание, большой кабинет. Интересна как личность она никому не была. По крайней мере мужчинам. И это удел красивых девушек в военном городке.       – Лолита, – прошептали алые губы, а руки опустились на грудь, слегка сжимая, собирая ее к центру. – Ядерная блондинка, – рот растянулся в улыбке. Наигранной. С презрением, почему-то, самой себя. Хотя она ничего такого не делала. – Арлекино, блять! – она рыкнула и, тяжело выдохнув, отпрянула от зеркала. Будто ее облили кипятком. – Только на это и способна, – гневно, стиснув зубы, шептала сама себе, попутно надевая домашний халат, пряча настоящее «я». Она его боялась. – раздеваться перед зеркалом, накрашенная, как давалка! И хохмить, травить байки, веселить всех подряд! И пиздеть не в попад, дура набитая! – это она уже почти кричала себе. Раздался громкий шлепок. Потом еще. И еще. Она лупила себя по щекам хлёсткими пощёчинами. Ее одалело небывалое отчаяние. – Зачем я ему всё рассказала?! – Тася имела ввиду Степана. Он не должен был знать, что творится у нее дома. Что ей говорят родители. Никто не должен был знать. Эту тему она сделала для себя табу. Даже с подругами старалась не обсуждать. А тут ее будто прорвало. Ее выворачивало, будто после отравления. – Дура! Дура! Дура!       Тася заплакала, рухнув на кровать. Солёные ручейки потекли по вискам, попадая в уши, на волосы. Она перевернулась на живот и, слегка поерзав, подвинувшись вперед, протянула руку к тумбочке. «Стратегический запас», налитый во фляжку, был надёжно спрятан за стопкой толстых книг во втором ящике. «Российская империя», «Древний Египет» и «Животные тайги» надёжно хранили ее большой секрет. Вернее, маленький, если говорить про объем. Отвинтив крышку, она поднесла ёмкость к носу и, прикрыв глаза, понюхала. «Арарат» что она слила у отца, ударил по рецепторам древесными нотами, вперемешку с фруктовыми. Кравцова улыбнулась и отпила. Жидкость обожгла горло, спускаясь в желудок. Но жжение это было приятное, даже желаемое. Коньяк помогал ей забыться. Спрятаться в своём мирке, и чтобы ее никто не нашёл. Это был протест. Не очевидный, но протест. Против ярлыков, против холодности матери, против самой себя. Он был секретным, что бушевал внутри блондинки.       С мыслями, что нужно что-то менять, она начала засыпать. Доза была не большая, но действенная. Усталость тоже дала о себе знать.