Часть 2

      На следующий день, после школы, Таисия спешила на репетицию в Дом Офицеров. Их задержали на последнем уроке, как раз та самая учительница литературы, что никак не могла остановиться с рассказами об Обломове. Степан не смог приехать, были какие-то неотложные дела, о которых девушка была не намерена спрашивать. Поэтому сейчас она скакала, подобно сайгаку. Даже не скакала, а в прямом смысле бежала, чтобы успеть к назначенному заведующей времени. Опаздывать она не любила, подводить тем более. «Воспитание» – горько хмыкала Крацова. Правильное воспитание, действительно, не позволяло ей много. А то, что она сказала в прошлый раз учительнице литературы, было с горяча. Еще бы. Кто выдержит ежедневные упрёки, что не так живёшь, от человека, который сам не святой, но считает свои слова истиной в последней инстанции.       – О, Кравцова! – заулыбалась Надежда Мироновна, когда запыхавшаяся блондинка влетела в актовый зал. – Да ты не опоздала бы. Но молодчина! Хвалю за ответственность и пунктуальность! – она прошла к аппаратуре и стала что-то настраивать. А после протянула радиомикрофон. – Отдышись давай, и на сцену. Выучила?       – Я так даже на физре не бегаю... – тяжело дышала Тася, скидывая пальто и снимая с головы палантин. – Выучила. Десятый раз поем же, Надежда Миронна!       – Десятый, не десятый, – полная, невысого роста, женщина мотнула головой, поправляя причёску. – а в прошлый раз ты слова забывала и фальшивила, моя дорогая. А у нас с тобой концерт праздничный уже в эту субботу! Всё должно быть идеально, Ворон у нас придирчивый товарищ-майор!       – Тогда сама и пой, красотка, – бробурчала девушка себе под нос так, что слышала только она сама. – Я вас поняла, заводите свою шарманку! – она махнула рукой и рассмеялась.       Колонки захрипели, зашипели, но в конечном итоге звук выровнялся. Донеслась мелодия. Резкая, задорная. Дерзкая. Барабанная дробь, под которую только маршировать. «Младший лейтенант» Аллегровой только начинался, а Тася уже начала чувствовать ритм, пританцовывая бёдрами и плечами в такт. Правая нога стучала каблуком сапога, помогая настраиваться. И она запела. Удивительно чисто, беря даже высокие ноты, что до этого не получались. Ее голос, местами низкий и бархатный, пел, подражая исполнительнице. Актёрская игра блондинки была на высоте. Она игриво прищурила глаза, указывая острым ногтем на импровизированного младшего лейтенанта. Но перед глазами в этот момент маячил старший. Тот самый Стёпа Калашников. «Была бы я постарше на пару лет, или он помладше...» – вдруг пронеслось в голове Кравцовой, когда был проигрыш. Но она тут же отбросила эти мысли, запрещая себе об этом думать. «У него Лена» – девушка вспомнила ее. Она видела ту всего пару раз, когда заходила вместе с Мариной к ее маме, в санчасть. Миловидная, с вытянутыми чертами лица, худая и низкая, Лена работала в подчинении Виталины Геннадьевны. Женщина отзывалась о ней очень хорошо. «Отзывчивая, работящая, всегда поможет! Золото! Кому такая достанется?» – вздыхали бабушки, что лежали в больнице. И достанется она, похоже, Калашникову.       – Вот! – завопила, как ошпаренная, Парамонова и захлопала в ладоши. – Вот! Можешь же, Тасенька! Чтобы точно так же, с чувством, с толком, с расстановкой! С такой игривостью! Вот чтобы точно так же спела у Ворона на юбилее! Давай, еще пару разочков, и отпускаю! – женщина снова включила музыку и прошла ближе к сцене, чтобы ещё лучше слышать ее голос.       За эти «пару разочков» Таисия выложилась на максимум. Голос, и без того с хрипотцой и низкий, после пения совсем сел.       – Намешай вечером гоголь-моголь, красотка! – напоследок сказала Надежда Мироновна, провожая взглядом уходящую из актового зала Кравцову. – Не забудь, в субботу в «Белом Медведе» в час!       Блондинка мотнула головой и, улыбнувшись, вышла. «Медведь», как его звали все в городе, был очень хороший ресторан. Единственный на всю округу. Большие праздники справлялись либо там, либо в школьной или офицерской столовой, либо, если позволяла погода, в большой гарнизонной беседке на окраине, где город переходил в тайгу. Но Ворону было не по статусу пить водку в беседке. Он был особист, майор. Холодный, расчётливый, влиятельный и жестокий. Жена его, Альбина, женщина чуть за тридцать, работала медсестрой. Элегантная, меланхоличная, однозначно дворянского происхождения, почти каждый день жалела, что переехала в эту дыру. От части, Тася ее понимала. Она была трофеем своего мужа, он сдувал с нее пылинки, делал всё для того, чтобы она была довольна, выполнял любую прихоть. Только вот этим чёрную дыру, что гложет из нутри, не заткнешь.       Школьница, размахивая сумкой из стороны в сторону, вышла из жёлтого обшарпанного здания с белыми колоннами, витая в своих мыслях. О предстоящем выступлении на дне рождении особиста; об уроках, которых было не початый край, и ужасной тригонометрии, которую ее мозг не хотел понимать, как бы она не старалась. И, неожиданно для самой себя, о Степане. О его глазах, что смотрели на нее вчера так понимающе, с неподдельным интересом и... Тася боялась в этом себе признатья. Желанием. Она отгоняла эту мысль от себя, списывая все на весну, ведь сердце начинало биться чаще при одном воспоминании о нём. О его тихом и с лёгкой, после сигарет, хрипотцой смехе; о сильных руках, что крепко держали руль «Ауди». Кравцова тихонько взвыла, прикусывая губу, понимая, что сойдёт с ума либо от учёбы, либо от гормонов, от которых ее колотило уже не первую весну.       Около машины стоял Калашников и, облокотившись на капот, курил. Дым он пускал колечками, что тут же растворялись в воздухе или уносились прохладным весенним ветром. Завидев свою пассажирку, он отбросил бычок на землю и, притоптав каблуком ботинка, сел обратно в салон.       – Ну, как репетиция? – дежурно поинтересовался он, когда Тася приземлилась рядом с ним на пассажирское сиденье.       – Как слышишь, – просипела она, пристёгиваясь. Тугой ремень безопасности еле-еле обхватил ее грудь, сильно сжимая. Тася приложилась виском к холодному стеклу, продолжая осматривать водителя из-под слегка прикрытых век.       – Да... – протянул Калашников и тихо рассмеялся. Смех был грудной, низкий, от чего у блондинки побежали мурашки. – Сильно она над тобой издевалась сегодня. Это вы к какому празднику так готовитесь? Не уж то к юбилею Ворона? – он включил передачу и тронулся с места. Ловко на высокой скорости объезжая кочки.       – А к чему же больше! Нам же только за еду выступать осталось, на празднике жизни особиста! – огрызнулась она, сама от себя этого не ожидая, и прикусила губу, заставляя себя замолчать. – Прости... Довели, бля... – остановилась на полуслове, прикрыв рот ладошкой. Но обратив внимание на то, что ни один мускул на лице Степана не дрогнул от услышанного, продолжила. – ди. Стёп, – блондинка развернулась к нему корпусом, осматривая.       – М? – промычал он, кинув быстрый взгляд на собеседницу.       – Давай домой не поедем, а? – прошептала Тася, оглядывая водителя. Голос ее был полон мольбы вперемешку с усталостью. Брюнет собирался что-то сказать, но она его перебила. – Нет, Стёп, и не к Мише. На «пятак». Давай на «пятак»!       Калашников лишь кивнул и свернул на грунтовую дорогу, что вела в тайгу. К тому самому месту. «Пятак» был небольшой лужайкой в лесу, окружённой высокими соснами и елями. Здесь, еще поставленные при советской власти, стояли старые качели лодочки с облупленой краской. Завсегдатаи этого места – влюблённые парочки, школьники, которые прячутся с сигаретами и выпивкой, и Тася Кравцова, что относила себя скорее ко вторым, чем к первым. Но это было временно.       «Ауди» затормозило прямо на поляне. Степан заглушил авто и повернулся к своей пассажирке. А она, схватив сумку, почти вылетела из машины. Он тяжело вздохнул и, чуть помедлив, стараясь держать дистанцию, неспеша последовал за ней. Блондинка быстро шагала к качелям, сильнее кутаясь в тёмно-синее пальто. Через пару метров, рабравшись в «лодку», приземлилась на старые доски, совершенно не брезгуя испачкать почти новую верхнюю одежду. Она легко откинула голову назад и глаза ее устремились в небо, что было слегка затянуло облаками. Но яркие звезды все равно пробивались сквозь их пелену. Что-то ей это определённо напоминало. Напоминало то, как ее нутро, что мечтало петь, пробивалось сквозь бронежилет отцовского: «Это не профессия, Тася! Как отдушина, да, хобби. Пой в своем Доме Офицеров сколько влезет, только поступать на певичку не дам! Через мой труп!». Как нутро, жаркое и раскрепощённое, рвалось наружу, но душилось на корню материнским: «Будь скромнее, Тася! Ты же генеральская дочь! Что люди скажут!». А она устала. Устала строить из себя покорную девчонку, примерную ученицу-ударницу, когда внутри всё переворачивалось от несправедливости по отношению к ней. «Что скажут люди?». Да они и так много чего говорят, даже когда ничего не делаешь и поводов не даёшь. Так пусть хотя-бы ее обсуждают за то, что она на самом деле будет делать. Тогда хотя-бы не так обидно будет. Может быть. Девушка медленно выдохнула сквозь зубы и простонала.       Тяжёлые тихие шаги прервали ее размышления. Она опустила голову, что слегка закружилась, и глаза ее выхватили в темноте мужскую фигуру в военной форме и простой чёрной кожаной куртке. Степан молча забрался на качели и тоже сел, напротив нее. Его холодные глаза осмотрели оценивающе, задержались на ее лице, искажённом гримассой усталости от всего, немного дольше, чем положено.       – Не замёрзла? – он первым прервал тяжёлое молчание, что нарушалось лёгким шелестом фанатиков в сумке, в которой рылась Тася. Брюнет достал сигарету из пачки, вставил в зубы и, полыхнув зажигалкой, прикурил. Клубы сероватого дыма понеслись вверх.       – Неа, – мотнула она головой, доставая из своей дамской сумочки тонкие сигареты. Полная противоположность Степановым. Ее были с фильтром, что оставлял на губах сладковатый привкус, а во рту лёгкий вишневый вкус. – привыкла.       Брови мужчины поползли вверх, когда он увидел в ее наманикюренных пальцах что-то крому сумки, ручки, и, конечно, небольшой фляжки с ворованным коньяком. Она неспеша прикурила и затянулась. Подержав дым во рту, выпустила его в сторону тоненькой струйкой.       – Умело! – вдруг хохотнул Калашников. Это звучало... уважительно. Нет. На вряд ли. – И давно таким ты занимаешься, Таська? Неужели, сама купила? – последнее он сказал с издёвкой, зная, что она точно бы струсила.       – Светка, – блондинка улыбнулась, помотав головой, вспоминая подругу, которая сейчас наверняка сидит у скучного репетитора по химии. А могла бы... что могла? Сидеть дома как Тася в свободное от учебы и репетиций время? – Меня ж тут каждая собака знает, блять! – засмеялась Тася. Смех получился польше истерическим, чем веселым. Она окончательно осмелела, когда никотин ударил в голову. Ей стало абсолютно все равно, что «по правилам» генеральская семья Кравцовых должна разговаривать на литературном русском, не произнося ни единого дурного слова. Тем более дети. Тем более девочки. И тем более несовершеннолетние. – Я так, знаешь, – блондинка стряхнула пепел, снова делая затяжку, и посмотрела на собеседника. Он сделал то же самое. У них это было почти синхронно. И это улыбнуло обоих. – не часто, на самом деле. Могу вообще не курить, если надо. Нет у меня зависимости. Я-то всего ничего, – Тася не секунду замолчала, считая в голове дни с того самого, как она начала. – три недели. Из них, мне кажется, в общей сложности, полторы «ни-ни»!       – Дура, – беззлобно буркнул он, улыбаясь. Его улыбка обезоружила Кравцову совсем. И она словила себя на мысли, что хотела бы его. Такого сильного, мужественного, взрослого, в конце концов. Он был полной противополжностью тех редких сопляков, что осмеливались клеиться к ней в школе. Она тут же отогнала от себя мысли о его сильных руках, в пальцах которых сейчас тлела сигарета. – нашла чем хвастаться! Алкаши и наркоманы тоже так говорят, что у них все нормально и зависимости нет. Не боишься, что генерал узнает?       – Ты мне угрожаешь, Степик? Не кусай ту руку, что тебя кормит, зайчик, – Тасино нутро и правда полезло наружу. Она уже не стеснялась в выражениях. Ее не смущало, что он был старше на шесть лет, мужчина, офицер, и мог одним своим взглядом убить. Но сейчас он смотрел на нее заинтересованно, ожидая, что будет дальше. И дальше было. Она медленно поднялась, становясь напротив сидящего Степана. Расправила плечи, выравниваясь во все свои сто семьдесят восемь роста, и посмотрела на него сверху вниз. Сейчас она ощущала себя какой-то богиней, снизашедшей до простого смертного. И он видел в ней ее. Брюнет закинул голову, чтобы видеть ее лицо. Теперь ее голубые глаза с интересом смотрели на реакцию Калашникова. А он был спокоен как удав. И это ей определённо нравилось – Ну ты попробуй, расскажи. Сначала напиздячат тебе, за то, что своим дурным примером меня заразил, а потом, само собой, и мне. Мы оба с тобой в минусе, в итоге. И в чем тогда выгода? Так что предлагаю пока молчание. М? – Тася протянула ему руку. Мужчина встал, тоже выровнялся во весь рост, оказавшись даже выше нее. Теперь она чувствовала себя не богиней, а просто девушкой, что чисто физически ощущала защищенность рядом с ним. И это не могло не нравится. Сердце ее застучало чаще, а дыхание затаилось само собой. И он ответил на рукопожатие. Его ладонь была горячей, шершавой, прикосновение было приятным. Он коротко сжал ее ладонь и отпустил.       – А теперь условия выдвигаю я, Таська, – Степан наклонился к ее уху, что его дыхание обожгло шею. Голос был низкий, бархатный, с лёгкой табачной хрипотцой. – Так что слушай внимательно. Раз мы с тобой в одной упряжке, то первое: сейчас отдаёшь мне свой «корсар». От тебя несёт, как от пепельницы, – она хотела что-то возразить, но он ее остановил. – Молчи. Если Кравцов что-то почувствует от тебя, сто процентов устроит допрос с пристрастием и досмотр всего. Завтра посмотрю на твое поведение, и, может, отдам обратно. Второе, – щёки блондинки уже стали пунцовыми. Она чувствовала, как кровь прилила к ним. И сделать ничего с собой не могла. – если ты взялась за это дело, то кури хотя-бы что-то нормальное, а не эту хуйню. Не позорься, Бога ради! – он снова хрипло рассмеялся, отстраняясь от нее, с любопытством осматривая. И от его пытливого офицерского взгляда не ускользнуло то, что школьница засмущалась. Губы растянулись в ухмылке, от чего у нее по телу пробежал табун мурашек. Все, казалось, было противно нее. И гормоны, и весна, и этот самодовольный старлей. Она молча протянула пачку, почти полную, Степану, а он убрал ее в правй карман куртки. – А теперь садись в машину, поедем домой. Генерал уже, наверное, заждался к ужину, – брюнет повернулся и пошёл вперед, к машине.       – Ой, Стёпик, скажешь тоже! – бросила она ему вслед, слегка рассмеявшись. И двинулась за ним. – Ты еще скажи, что мама по мне соскучилась! Вот это точно анекдот века будет!       – Конечно соскучилась, – без смеха ответил Степан, включая зажигание. И вдруг повернулся к ней, изучая голубыми глазами. – Тась... – немного помедлив, он продолжил чуть тише. Голос его стал мягче. – ты не злись на нее. И на отца тоже.       – Да я уже ни на кого не злюсь, Стёп, – она вздохнула, снова пристегиваясь. Ее указательный палец потянулся к сенсорной панели, чтобы выбрать песню. – привыкла. Давай не об этом, я тебе и так вчера лишнего наболтала... Ты не подумай, у нас, так-то, семья нормальная.       – «Так-то», – Калашников хмыкнул, повторив наречие. – В твоём возрасте всегда кажется, что весь мир тебя не любит и готов заглотить живьём. И виноваты во всем родители. Да вообще все вокруг виноваты, один ты, – мужчина достал сигарету и закурил, когда они выехали на асфальт. – самый умный и самый правильный. Юношеский максимализм это, Таська, зовётся.       – Пиздишь как Троцкий, старлей! – искренне рассмеялась Тася, запрокинув голову назад. – Знаю я, как это зовётся! И он у меня прошёл еще лет в пятнадцать, в классе восьмом. А то, что я вчера тебе рассказала, было обычной констатацией фактов. И про это мы должны забыть. Всё. Я ничего не говорила, – она все еще переключала песни. И вот наконец-то нашла ту, которая понравилась. Прибавила громкость. – Вот, давай лучше послушаем про то, «как же красиво он ведёт машину»!       – Про меня! – самодовольно хмыкнул он, расплываясь в улыбке. Но внутри у него кольнуло. Эта девчонка, что виртуозно владела русским матом на ровне с ним, офицером, и при каждом удобном случае смеялась, успела «хлебнуть». И вот сейчас она поменялась в его глазах. Из «девчонки» в «девушку». Второй она была уже давно. «Генеральский» характер от отца, пышные формы, что сводили всех мужчин гарнизона с ума, и язык, что она так редко могла удержать за зубами. И своё мнение и принципы, что были не зыблемы.       – Я поэтому и включила! – заулыбалась Тася, чувствуя, как отлегло. С ним ей было легко. Она отвернулась, глядя в окно, за которым мелькали тёмные сосны, все еще продолжая улыбаться.       «Ауди» медленно подкатило к высокому забору генеральского дома. В гостиной на первом этаже горел свет. Значит, Миша заскочил после работы на ужин. И правда, стрелки Тасиных часов медленно, но верно, подбирались к семи часам вечера. На улице уже было темно, только фонари, лениво мигая, освещали ее.       – Прибыли, примадонна! – брюнет ухмыльнулся, поворачивая голову к ней. – завтра в восемь, не опоздай.       – Спасибо, мой верный страж! – Кравцова хохотнула, выходя из машины. – Да когда такое было, чтобы я опаздывала! Мои «генеральские», – она потрясла левой рукой, чтобы металлические звенья часов издали характерный звук. – никогда меня не подводят! До завтра, Степик! – и хлопнув дверью, прошла к калитке, виляя бёдрами.       Взади послышался звук опускающегося окошка, а потом оклик:       – Таська! – блондинка остановилась, на секунду помедлив, и неспеша обернулась. Сердце бешено заколотилось о рёбра, а уши запылали. Она бросила вопросительный взгляд на водителя. Лицо его было теперь серьёзным, без прежней ухмылки, и это нравилось ей вдвойне. – Бросай эту хуйню, – мужчина покрутил в руках пачку Тасиных сигарет, попутно осматривая ее саму.       – Посмотрим на твоё поведение! – она передразнила его, подмигнув и улыбнувшись, скрылась на глухим забором.       Кравцова прислонилась спиной к холодному металлу калитки, тяжело дыша. Слушала, как мотор машины, что стояла еще несколько минут, урчал, а потом начал затихать за поворотом улицы. Она выдохнула. И всё-таки, что-то было. То, что она пыталась отгонять от себя, наконец поселилось где-то внутри. И Тася не сопротивлялась, ей было интересно, что будет дальше.       Девушка отлепила себя от калитки и поспешила домой. А там, внутри, уже пахло запечёным мясом. Аромат стоял такой, что даже в коридоре витали уловимые нотки апельсинового маринада. Она прошла в прихожую, попутно скидывая с себя пальто и ботинки. После чего прошла в гостиную, где уже был накрыт стол, за которым была вся семья. В груди ёкнуло. Всё как раньше. Почти. Только снова нет мамы. Она была слишком занята с новой клиенткой, что заходила на курс омолаживающих процедур.       – Ой, кто пришёл! – заулюлюкал Миша, оборачиваясь на звук шагов. Он был полной копией отца в молодости, такой же высокий, крепкий, с военной выправкой. – Наша певица ёперная! – он специально искаверкал последнее слово, зная, что сестре это не нравится. Но в этом не было злобы, только братская любовь. С подначиванием, смешками, но любовь.       – Батюшки! – Тася искуссно всплеснула руками, принимая его игру. Прошла к свободному месту рядом с ним, уселась, и попутно начала накладывать овощной салат себе в тарелку. – А чекисты у нас тут какими судьбами? И почему без своей чекистки? – Она имела ввиду Варю, на которой брат женился с пол года назад.       – На дежурстве она, – отозвался Кравцов-младший, заглатывая кусок мяса. – наша служба и опасна, и трудна!       – Тоже мне, нашёл трудную и опасную службу! – фыркнула Тася. – Варька в ПДН работает, а не на границе у столба!       – Вот поэтому и опасна, и трудна, Тасёна! Такие, как ты, – он ткнул пальцем в сестру, что ковыряла вилкой в салате. – ей каждый день кровь пьют! Вот ты сейчас договоришься, натравлю ПДНщиков на тебя, и будешь знать! Выбью из тебя всю дурь! – мужчина тихо рассмеялся, блондинка улыбнулась краешком губ. Лучше бы на нее «натравили» кого-то другого. Калашникова, к примеру. Вот он точно бы вибил из нее всю дурь. Но другими методами, теми, от которых она отмахивалась, как от назойливых комаров.       – Всё, прекращайте, – пробасил Андрей Геннадьевич, оторвавшись от чтения гарнизонной газеты «Звезда». Он опустил очки с переносицы чуть ниже, глянув поверх них на дочь и сына, что тут же замолчали. Всё-таки авторитетом генерал обладал везде: и на службе, и в семье. – Как репетиция? Всё Аллегрову горлопанишь, чтобы у Ворона сердце остановилось? – мужчина с залысиной, но с седеющими висками, рассмеялся. От этого смеха стало так тепло, что Тася снова расплылась в искренней улыбке и закивала. – Ну, послушаем в субботу, что ты там нарепетировала, – Крацов-старший немного помолчал, а потом снова продолжил. – Калашников не лихачит? – Тася отрицательно промычала, ловя себя на мысли, что старается не поднимать глаза, в которых явно бы считалась задумчивость. И она была бы явно не по поводу учебы или предстоящего выступления на юбилее. Она была про него. Того самого брюнета с холодными голубыми глазами, чьё дыхание обжигало ее шею. Отец одобрительно хмыкнул. – Славный малый!       Дальше разговор плавно ушёл в другое русло, чему блондинка была несказанно рада. Еще бы. Когда она думала о Степане, ей казалось, что щёки начинают пылать настоящим огнём, и все знают, что было на «пятаке». Андрей Геннадьевич и Миша привычно обсуждали службу. Один рассказывал про то, что скоро в часть должна приехать областная проверка и поэтому ему нужно как никогда держать всех в ежовых руковицах. Другой про службу в местном ФСБ, где всё строго под грифом «секретно». Только девушка молчала, слушала, изредка вставляя свои реплики, когда разговор сводился к каким-то общим знакомым.       Позже, после ужина, Тася вышла провожать брата. Они стояли около калитки, под большим навесом, по балкам которого летом вилась виноградная лоза. Шатен закурил «Винстон», обычный, даже без кнопки. Не про какой сладкий фильтр, как у ее, речи и не шло. У нее – баловство, у него – способ снять стресс.       – Как ты это куришь? – поморщилась школьница, представляя горечь табака, что даже не компенсировалась тем самым фильтром со вкусом. Она делала вид, будто презирает всех, кто курит сигареты, хотя сама была не лучше. Но так было проще. Не возникнет подозрений. По крайней мере у родителей.       – Тасён, – Миша отмахнулся, усмехнувшись, с пониманием глядя на сестру. – кому ты щас впариваешь? Если ты думаешь, что я тоже, как родители, поведусь на твои «проповеди» о вреде курения и похвалю тебя как «некурящую», – он изобразил пальцами кавычки, быстро согнув и разогнув их. – ты сильно ошибаешься. Ты забываешь, кто я, – мужчина выдохнул струйку дыма вверх. – чекист, дорогая. У меня на такие внушительные дела глаз наметан, а уж на эти тем более, – ее сердце пропустило удар. Он знал. А может, догадывался. Но, скорее, первое. Она потупила взгляд, смотря вниз, на перепачканные носы весенних ботинок. Он не стал читать нотации, просто сказал: – Не надо это тебе, Тасён, – помолчали. Брат пару раз затянулся, потом продолжил. – Ты чего, кстати, у калитки так долго стояла, когда зашла? Калашников обидел? – его голос сразу же стал строже, а глаза сузились, изучающе смотря на девушку.       – Нет, – сразу же отчеканила она, мотая головой. Этого еще не хватало. – нет, всё нормально, Миш. Просто... воздухом дышала, не хотела домой заходить. Больно он сильно печку включает в машине, душно стало, – блондинка на ходу придумывала отмазки, но понимала, что брат-фсбшник всё равно всё узнает, рано или поздно. Но лучше поздно, чем сейчас.       – Ну-ну, – пробасил он, делая последнюю затяжку и выкидывая окурок в импровизированную пепельницу из консервной банки. Не поверил. Поверил, что не обидел, но не поверил, что там не все так гладко и просто. – Ты, если что, говори мне. Оторву всё, что ниже ремня мотается! – Его кулаки непроизвольно сжались. Шатен резко выдохнул и притянул сестру к себе за плечи. Сильные руки крепко, по-братски, обняли ее, слегка покачивая из стороны в сторону. Какой бы она не считала себя взрослой, для него она всегда останется той маленькой Тасёной, что в семь лет содрала себе половину лица, неудачно упав с велосипеда. Той, которая плакала ему в плечо, когда в ее четырнадцать она влюбилась в мальчика, а он пошёл гулять с другой.       Той же ночью, уже лёжа в кровати, Тася уткнулась в подушку лицом и думала. Думала о том, что дальше. Ей казалось, что ничего. Он – взрослый, ответственный, офицер в подчинении ее отца. Она – инфантильная девчонка, у которой в голове дискотека в Доме Офицеров по субботам и как бы не спалиться, что там пили с девчонками. Но Кравцова поняла, что на «ничего» не готова. Такая натура. Привыкла получать то, чего хочет. И она снова ощутила, как кровь приливает к ушам и щекам, как они начинают краснеть даже в темноте комнаты. И что она, кажется, начинала терять голову от него. От Степана. От этого хладнокровия, голоса с лёгкой хрипотцой, от широких плеч в форменной одежде и сильных рук, что умело держали руль «Ауди» и сигарету. И при необходимости легко удержали бы ее. Черт. Она с силой выдохнула, а в голову снова полезли похабные картинки, что генерировал буйный мозг, затуманеный гормонами.