Часть 4

      Тася и Света весело шагали по первому этажу школы, бурно обсуждая премьеру спектакля, что прошел в школе вчера. Комедийная сценка, которую ради интереса написала Захарова к восьмому марта и предложила руководителю драмкружка, произвела фурор. Главную женскую роль было единогласно принято отдать Кравцовой. Людмила Ивановна, полная женщина лет сорока, как только прочитала сценарий, так сразу заявила: «Тась, ну это прямо твоё!». А Тася и сама была не против. Ей и самой казалось, что она и правда точь-в-точь жена того самого недалекого нового русского, которого так умело сыграл Егор из одиннадцатого. Котикова тоже на роль взяли неспроста. Тоже типаж и тоже «это прямо твое!». Он был высоченный шатен, шире блондинки раза в два, с массивной борцовской шеей. И образ, конечно же, завершали «бычья» золотая цепь, чёрная кожаная барсетка под мышкой и печально известный малиновый пиджак, который искали по всей школе. Мир оказался не без добрых людей. Флюра Зариповна, учительница начальных классов, любезно согласилась дать элемент одежды на вечер. «Всё равно в шкафу пылится. Муж не носит с тех самых пор, как их «бригаду» пересажали. Всё на дачу увезти хотел, а сейчас вон как хорошо пригодилось!» – поясняла Хоркина.          – Отыграла ваушно, Тасюх! Я когда писала, то тебя представляла сразу! – радостно тараторила Светка, идя рядом своей слегка подпрыгивающей походкой. – Да по тебе же театралка плачет! За каким хреном ты на геодез попрёшься?!         – А за таким, что я просто литературу не сдам и мотаться на вступительные не хочу. Да и отец с матерью против, ты ж знаешь, что он даже на географический скрипя сердцем согласился, – Кравцова немного помолчала. – Хотя, до экзамена еще далеко, может, передумаю, и всем на зло пойду кабацкой певичкой... Мне будут деньги сувать, а я их в лифак прятать. Вот жизнь-малина тогда начнется!         – Только ты меня тоже в долю возьми, дорогая моя! – брюнетка рассмеялась, а подруга следом.         – Тася! Кравцова! – послышался откуда-то сбоку тоненький голосок. – Подожди, пожалуйста! – и из-за двери, на которой была табличка «третий класс», на полной скорости вылетел веснушчатый мальчуган. В руках у него был букет из одиннадцати белых роз, обёрнутый в красивую упаковочную бумагу и перевязанный яркой атласной лентой в мелкий горошек. Блондинка обернулась и застыла от удивления. Света, в изумлении округлив карие глаза, заглядывала через плечо подруги, осматривая то третьеклассника, то цветы. Тася, что сегодня решила быть «той самой старшеклассницей» и одела туфли на высоком каблуке, присела на корточки, чтобы быть одного роста с ребёнком. – Это тебе! – он с гордостью протянул розы и улыбнулся во весь почти беззубый рот.         – Спасибо тебе большое, Лёшик! – она улыбнулась и приняла цветы у него из рук. Сын начальника склада ГСМ засиял еще сильнее. – А это от кого? Или от тебя лично, сердцеед?         – Меня попросили передать, одиннадцатиклассник, – он немного засмущался и, когда уже собирался убежать обратно в класс, бросил через плечо, будто невзначай: – ты красивая, Тася! – и снова покраснев, как маков цвет, скрылся за дверью.         – Вот те бабка и Юрьев день! – присвистнула Света, когда Кравцова выпрямилась и протянула ей букет, чтобы понюхать. Она в блаженстве прикрыла глаза, вдыхая аромат, который кружил голову. – Да ты тут всех с ума сводишь! И старых, и малых... Вот генерал узнает, и на цепь тебя посОдит, чтобы никто, не дай бАжо, дочь не украл!         – Ага! Как тот начальник бензоколонки из кинА: «Увезут! Шоб мне до пенсии не дожить, увезут!» – расхохоталась школьница, изображая того самого Панаса Петровича из «Королевы бензоколонки». А пальцы ее уже рылись между белых бутонов, в надежде найти хотя какой-то намек, от какого это старшеклассника. И она нашла. На обратной стороне небольшой открытки с милым медвежонком было ровным, явно мужским, почерком выведено: – «Прекрасной жене нового русского. От сценического мужа» – Тася зачитала это вслух, и Света, все так же стоящая рядом, снова округлила глаза. – Дорогущие, наверное, заразы! Но приятно до жути!         – Чо чо чо... Котиков, что ли? Неужели, нашёлся тот, кто не боится твоего папаши-герала?         Блондинка кивнула, мол, похоже на то. Но в глубине души хотелось, чтобы этот букет из ароматных роз был от другого. От кого? От Калашникова? Да, от него, и она себе в этом нехотя призналась. Призналась ещё на балконе у Захаровых, когда уверенно заявила: «Я бы ему дала!». Но этот «сухарь», как прозвала его про себя Тася, даже на прошлое восьмое марта не поздравил её. А тут ждать от него целый букет? Проще будет самой себе купить!         Когда Света и Тася, что шагала со своим увесистым букетом алых роз, шли к раздевалке, сзади послышался знакомый голос. Назойливый и надоедливый, что блондинка терпеть не могла.         – Кравцова, с кем это нужно спать, чтобы такие букеты дарили? А? – с ними поравнялась их одноклассница, что недолюбливала ее. И нелюбовь эта была взаимной с обеих сторон. Именно эта красноволосая «Кикимора», как звала ее Захарова, придумала тогда слух, что Тася «Лолита».         – Мельниченко, – сладко улыбнулась блондинка, смерив оценивающим взглядом эту невысокого роста, худую, как жердь, девушку. – зайка моя, тебе, чтобы получить такое, – выделила она последнее слово и слегка потрясла цветами. – с учётом твоих внешних, да и не только, данных, с кем-то нужно трахнуться, это да. А мне такую красоту дарят просто за то, что я есть! Так что, Люсенька, – подруги, не сговариваясь, ускорили шаг, не желая продолжать общение. – золото моё, поднимай ценник. Тогда хоть деньги появятся, сама себе купишь, может, даже завидовать перестанешь... Но в этом я сильно сомневаюсь, конечно!         – Дура! – выкрикнула Мельниченко ей в спину, останавливаясь на месте.         – Взаимно, дорогая! – Тася даже не обернулась, заворачивая за угол. – Озабоченная, блять! – она полушепотом сказала это Светке на ухо. – Что не тема для разговора, так кто с кем спит, ей-богу!         – У кого чего болит... – почти философски заметила брюнетка, завязывая палантин на шее. – Ну вот что она с припиздоном по этой теме, это видно сразу. А ты знаешь... – она протянула это с такой интригой в голосе, что Тася на секунду остановилась, когда натягивала пальто. Кравцова приподняла брови, и большие голубые глаза стали еще больше раза в два. Наращённые ресницы захлопали, как бы призывая подругу продолжать. И она, для виду немного поколебавшись, начала. – Она, оказывается, как-то по зиме еще, трахнулась с каким-то двадцатипятилетним мужиком, и... – Захарова снова замолчала, ведь мимо них прошла учительница. Карина Григорьевна из начальных классов. Она мило улыбнулась им, что уже крутились перед зеркалом, поправляя свои шарфики и верхнюю одежду, и прошла дальше по курсу, в столовую. А они улыбнулись в ответ.         – Света! – взревела Тася от нетерпения и любопытства. Она схватила брюнетку за руку и потащила к выходу. А та, смеясь, почти бежала за ней, не успевая за большими шагами подруги. – Ёб твою за ногу! Пошли скорее от сюда, ты мне а то так и не расскажешь, чё там дальше «и»!         Подруги-одноклассницы вывалились из школы, резво сбегая с крыльца. Они стучали по асфальту, который остался почти без ледяного панциря, каблуками, бурно обсуждая Мельниченко.         – Ну я конечно свечку не держала... – школьницы завернули за угол образовательного учреждения, где почти никто не ходил. Светка достала из портфеля пачку сигарет и, ловко выбив одну, вставила в зубы, закуривая. Предложила Тасе, и та, конечно же, отказ не дала. Тоже прикурила, затянулась и выпустила струйку дыма вверх. – Но ребята из ее компании говорят, Назарик в частности, что...         – Это тот, с которым ты за домашку по физике в кино ходила? – Кравцова перебила ее. – Или с которым ты на даче познакомилась в прошлом году? Я запуталась уже в твоих женихах! – честно призналась она.         – Запуталась она! – шуткой съязвила брюнетка, усмехнувшись. – Ты со своими не запутайся, – она кивнула на букет из роз. – А хотя, чё тебе путаться! У тебя вон один жених – автомат Калашникова! – и звонко рассмеялась, заражая своим смехом собеседницу. – Ладно, не о твоём водиле сейчас, – Тася хотела снова что-то возразить, типа «никакой он не мой», но подруга оказалась быстрее. – хорошо, не твой, – она будто прочитала мысли. – Продолжим про подругу дней наших суровых! Ну, короче, – Света понизила голос, совсем перейдя на шёпот. – залетела она.         – Пиздишь как Троцкий! – слишком громко вырвалось у шокированной блондинки, что тут же поспешила заткнуть рот сигаретой. – Да не могла она...         – Тасюх, вот те крест! – Захарова на полном серьёзе перекрестилась, кивая головой. – Ты обрати на нее внимание, у нее, мне кажется, бока расти начали... И явно не от того, что она дрожжей нажралась... Тут у всех одна дорога, – она тяжело вздохнула и по-хамски затушила окурок о кирпич стены. – либо замуж за офицера, либо, как наша Маринка... ну и эта, если это правда...         – Ты поэтому мне Калашникова и подсовываешь, да? – Тася рассмеялась, и, последовав примеру одноклассницы, затушила бычок. – Чтобы я не залетела и удачно вышла замуж за офицера. З – забота, Захарова?         – Ну ты сравнила хуй с пальцем, Таська! – виртуозно выругалась матом брюнетка. – Он – надёжный, реально как автомат его однофамильца. Вот от него, мне кажется, даже залететь не страшно будет!         – От автомата? – прыснула от смеха Кравцова, крепче сжимая в руках тяжёлый букет.         – От Стёпки, дура! – подруги расхохотались. – Ладно, пошли, а то у тебя, во-первых, замерзнут розы, во-вторых, нас кто-то спалит за курением в неположенном месте и поволочёт к директору, а в-третьих, тот самый Степан тебя уже заждался!       Когда Тася и Света вышли из-за угла школы, на стоянке перед ней уже стояла чёрная ауди. Степан стоял, слегка облокотившись на капот, и курил. Завидев Кравцову с букетом, глаза его округлились, а уголки губ в усмешке поползли вверх.       – Мать моя женщина! – протянул он, отбрасывая окурок в сторону и притаптывая его каблуком ботинка. – Таська, у тебя пополнение в рядах поклонников? Праздник только завтра, а ты уже с букетом. Рановато       Подруги обнялись на прощание и разошлись в разные стороны. Света – к своему дому, Тася – к машине.       – А ты бы поучился, Стёпик, – буркнула она, усаживаясь на переднее сиденье, прижимая к себе сумку с учебниками и розы. – в прошлый раз меня даже не поздравил. Или ты только трепаться Сашке можешь? О том, о чем ему знать вовсе не обязательно       – Тася, прекрати, – вздохнул он, садясь рядом с ней. Калашников откинулся на спинку сиденья и устало потер лицо руками. – я уже извинился. – рука его потянулась к панели управления, чтобы включить музыку.       А Степан и вправду извинился. Тогда, той же ночью, когда вернулся с затянувшегося до поздна дня рождения Ворона. Сначала он позвонил. Нагло. Долго. Раза три. Трубку, конечно, никто не взял. Тогда мужчина оставил попытки дозвониться, и просто написал.       – В сообщении, – блондинка недовольно фыркнула, перебив его. – просто написал «Извини, ляпнул лишнего».       – Я звонил! – старлей тут же возразил, чуть ли не подпрыгнув на месте от злости и возмущения. Это его уже начинало выводить из себя. Он терпеть не мог, когда его тыкали носом в свои косяки, пусть и небольшие. – Ты трубку не взяла.       – Ха! – нарочито громко сказала Тася, подливая масла в огонь. Ее голубые глаза запылали, осматривая водителя, желваки которого заходили. – Конечно не взяла, Стёпа! В то время, в которое ты мне звонил, добрые люди спят! А ты только с пьянки пришёл!       – Откуда я пришёл и во сколько, Крацова, тебя касаться должно в последнюю очередь, – он почти прорычал это, выруливая со стоянки и набирая скорость с каждой секундой. Пальцы сжимали обивку руля. – Ты ждёшь извинений – я извинился. Хочешь, чтобы перед твоими окнами на колени упал на виду у всего гарнизона – такого цирка с конями не будет! – брюнет прибавил громкость музыки, таким образом ставя точку. Ваенга запела про то, как стоит и курит одна.       Школьница на секунду отвернулась к окну, будто от удара. Не то чтобы эти слова задели ее самолюбие, но обидно было. Так обидно не было даже в тот момент, когда он, оказывается, рассказал Смирнову про то, как она напилась на школьной дискотеке. Не долго думая, девушка на ходу отстегнула ремень безопасности и сигнал оповещения противно запищал.       – Отанови! – Тася попыталась перекричать музыку, а Степан упорно делал вид, что ничего не слышит. – Останови, кому говорю! Или я сейчас на ходу выйду!       Он резко свернул на обочину, останавливаясь. Мужчина тяжело вздохнул и повернул голову в ее сторону. Глаза его бегали по ее лицу, и в них читалось одно: «Ну давай, Таська, газуй! Или слабо?». Будто прочитав этот понт на его лице, Кравцова схватила сумку и цветы в охапку и дернула за дверную ручку, вываливаясь наружу.       – Ты песню-то послушай, старлей! – она стояла у открытой дверцы, смотря на него сверху вниз, слегка пригнувшись, чтобы видеть его лицо. Почти как тогда, на «пятаке». – Именно слова: «Да неважно, что ты сказал, ведь не важно что – а как! Я тебя услышала, я поняла!», – хлопнула дверью так, что «Ауди» покачнулась на ресорах, а Тася, ловко перешагнув через бордюр из снега, пошагала по скользкому тротуару.       – Ты куда, истеричка?! – послышалось из открытого окна. – Тебе идти километра четыре, окоченеешь, дура!       – Отогреешь, если нужна буду! – бросила она через плечо, сама того от себя не ожидая. Это было слишком... откровенно. Даже, в какой-то степени, пошло. Ее средний палец левой руки, на котором красовалось серебряное кольцо с камешками, взметнулся вверх, обозначая неприличный жест, который предназначался Калашникову.       Тасю одолевала злость. На всех. Абсолютно. Даже на саму себя, что не могла держать себя в руках и язык за зубами. На мать, что могла бы перенести запись, чтобы попасть на постановку с дочерью в главной роли, но не сделала этого. На Мишу, что вчера неудачно пошутил про ее вес, и тут же схлопотал от жены подзатыльник. А блондинка потом снова стояла перед зеркалом, придирчиво рассматривая складки и вытирая солёные дорожки, что текли по красным щекам. Он не со зла, она это точно знала. Просто у него язык как помело, плетёт все подряд. И, наконец, на Степана, который так поступил и такое сказал. Только как «так» и что «такое»? Кравцова понимала, что он не виноват вообще, что ничего такого он, в общем-то, и не говорил.       – Да, я действительно дура и истеричка, он прав, – девушка шагала уверенно, только опущенная вниз голова говорила о поникшем настроении, что еще утром позитивом билось из нее со всех щелей. Пальцы ловко открыли кейс с наушниками и вставили их в уши. «Моя волна» еще со вчерашнего вечера была настроена на «Русское грустное».       Иногда ей хотелось, чтобы ее не было. Нет, не умереть. Просто, чтобы не существовало никогда и ни в каких вселенных, в которые она верила. Чтобы про нее никто никогда не знал, чтобы ее стерли, выжгли из памяти всех. Чтобы всем было без нее легче. «Нет меня и нет проблем». Классе в восьмом, в свои шальные пятнадцать, как любила говорить Тася, она переживала свое не самое лучшее ментальное состояние. Тогда она на полном серьёзе хотела умереть, у нее даже был чёткий план. Но что-то ее остановило, до конкретных действий не дошло. Но с тех пор она раза три в неделю, а, может, и чаще, думает: «а что если бы меня и вправду не было?». И от этих мыслей текли слёзы.       А Калашников тащился за ней в метрах двадцати, до самого поворота на генеральскую улицу, чтобы не быть замеченным. Наблюдал, как она, с лёгкостью неся тяжёлую сумку и букет, уверенно и гордо, будто выиграла самую важную битву в своей жизни, шагала домой. И от зорких голубых глаз не смогла укрыться слеза, что предательски заблестела сначала в уголке глаза, а потом стекла по щеке. Внутри мужчины что-то ёкнуло. Стало жалко ее, захотелось прижать к себе, успокоить.       – Идиот, – констатировал он, щёлкая кнопкой на руле, чтобы переключить песню. Его «моя волна» будто синхронизировалась с ее. Тоже русское. Тоже грустное. Тоже «Белые лошади» Мики Ньютон, что сейчас надрывалась у них обоих из динамиков. – Мягче быть надо с бабами... С... – Калашников вдруг запнулся, засмущавшись самого себя. – Таськой...       А вечером, забежавшая к Кравцовым в баню после работы Варя, устроила Тасе допрос с пристрастием. С золовкой отношения у нее были хорошие. Она стала ей старшей сестрой еще тогда, когда Миша только привёл девушку знакомиться с семьёй.       – От кого это такая красотища? – брюнетка, такая же высокая, под стать мужу и генеральской семье, нагнулась над букетом, что стоял в вазе на прикроватной тумбе, вдыхая сногсшибательный аромат. – Колись, Тасёна!       – Это от Котикова, – лениво отозвалась она, доставая из шкафа полотенце для Вари. – Егора. Мы с ним в сценке играли. Ну, про новых русских.       – Неплохо, – девушка одобрительно покивала и подошла к Тасе за полотенцем. – очень даже! Пошли, в бане расскажешь все подробно. И про сценку, и про Егорку.       Уже через пятнадцать минут они сидели на палатьях и щурились от сильного пара. Варя наподдавала знатно. Можжевельниковые веники, что были заботливо замочены для девушек Андреем Геннадьевичем, ждали своего часа.       – Ну а там написано: «для прекрасной жены нового русского», – Тася массировала кожу скрабом из кофейной гущи, попутно рассказывая историю получения одиннадцати белых роз.       – Романтично! – жена брата почти подпрыгнула от восторга и радости за собеседницу. Но тут же слегка поникла. – А мне Мишка такие не дарил, даже когда мы с ним встречались. После свадьбы вообще молчу... А к тебе сразу с козырей этот Егорка!       – Потому что Мишка – жлоб первой гильдии! – резонно заметила Кравцова, подкидывая воду на камни. Она зашипела, а пар густыми клубами пополз вверх. – «Экономика должна быть экономной, Тайсон!» – сказал мне этот горе-экономист однажды. А Котиков, да, не жадный. Но он как-то... – блондинка запнулась, подбирая слова мягче. – не в моём вкусе, что ли.       – А кто же в твоём? – хитро прищурилась Варя, удобнее растягиваясь на полке. Карие глаза забегали по ее лицу, изучая эмоции школьницы. – Не водитель, случайно, которого к тебе Андрей Геннадьевич приставил?       – Вел бы он себя нормально, для начала! – возмутилась Тася. – Тогда, может, и был бы в моём вкусе! Ну ты представляешь такое рассказать! – и стала пересказывать их последний диалог в мельчайших деталях.       Варя слушала внимательно, не перебивая, прикрыв рот ладошкой. Пару раз вставляя не самые приличные слова, которые она, к удивлению блондинки, нахваталась в ПДН.       – Не истеричка ты! – невестка, что уже парила девушку, умело размахивая вениками, говорила громче обычного, чтобы перекричать шлепки мокрых листьев о тело. – Это он дурак, у которого вода в одном месте не держится! А вообще, Тасён, забей во-от такой болт! – протянула она, разводя руками в стороны. – Пошли лучше на перекур, пивка глотнем!       – А пошли! – Тася ловко соскочила с верхней полки, следуя за Варей, минуя сначала помывочную, а уже потом выходя в прохладный предбанник с широкими длинными лавочками.

***

      Восьмого марта в их городке погода сжалилась над жителями. Из года в год, акурат к восьмому числу, словно по приказу верховного главнокомандующего, солнце светило, начинали петь редкие птицы и неизменно была плюсовая температура, которая, к сожалению, была обманчива, и на следующий день от нее не оставалось и следа. «Кругом обман!» – смеялась Тася.       Каждое восьмое марта, уже года три подряд, у Таси, Светы и Марины была традиция – собираться вечером у Цыгановых. Виталина Геннадьевна была не против, даже сама пол часика сидела с девочками и болтала, но потом всё же уходила к подруге-медсестре Тане, что жила в этом же доме, только через подъезд. Вот и сегодня никто не стал изменять доброй традиции. Проводив маму, девочки сели за накрытый стол, поставленный в центре зала. Запечённая курочка, картошка пюре, тарталетки с разными начинками – было полно всего.       – Бля, Цыганова! – присвистнула Тася, усаживаясь на диван, перед которым и было разложено все это добро. – Как на Маланьину свадьбу! Мы это точно все стрескаем?       – Не переживай, у нас есть кому это есть! – рассмеялась Марина, накладывая подругам по очереди в тарелки салат «Пикантный», и кивнула на своего жениха, что разливал напитки. Он, вполне на законных основаниях, ну почти, везде ходил с Цыгановой. Но это никак не напрягало. Сашка был парнем юморным, лишнего, после того раза, не болтал.       – Кстати, ядерная блондинка, – парень обратился к Кравцовой, что в это время болтала с подругами. – я что-то сегодня до Стёпки дозвониться не могу. Ты, случайно, не в курсе куда он мог деться?       – Да пошёл он в пень, друг твой ситный! – блондинка закусила коньяк лимоном с шоколадной стружкой, поморщившись.       – О, – философски протянул Сашка, приподнимая брови в легком удивлении. – чё вы опять с ним не поделили? Или не опять, а снова? – и хмыкнул.       – Мне с ним детей не крестить, – резонно подметила Тася, откидываясь на спинку стула. Алкогольное тепло уже приятно разливалось по телу мягкими волнами. Пила она сегодня без особого удовольсвия и как таковой закуски, чтобы быстро спьянеть. Чтобы коньячная пелена окутала быстрее, забирая из серой реальности, которая сегодня разбавлялась лучами яркого солнца. – поэтому и делить нечего. Не знаю и знать не хочу, где он. Не моё дело, – блондинка пожала плечами, вспоминая его слова: «Откуда я пришёл и во сколько, Крацова, тебя касаться должно в последнюю очередь». Стало не по себе. То-ли от того, что дословно вспомнила это, то-ли от того, что поймала себя на мысли, что эти слова ударили тогла как хлыст.       – Понял, – Саша действительно все понял. Понял, что между этими двумя пробежала чёрная кошка. И что про это точно лучше подробнее не расспрашивать. Может потом, когда-нибудь, он спросит у Калашникова или у Марины, которая сто процентов знала. А подруги знали. Еще вчера, в первом часу ночи, Тася рассказала всё в общем чате. И тогда девушки единогласно решили, что Калашников сухарь. Вдруг в дверь постучали. – Девчонки, сидите, я открою! – любезно вызвался он и тут же удалился из комнаты.       Через пол минуты в прихожей послышалось приглушённое «Нихуя себе! Нормальный ход с китайским паспортом!». Тася, Света и Марина переглянулись и рассмеялись от неожиданности.       – Чего там такое, Санёк? – любопытно вытянула шею Захарова, пытаясь выглянуть в тёмный коридор. – Скажи, что у нас все дома! – и снова расхохоталась.       – Ядерная блондинка, там к тебе! – он влетел обратно с каким-то непонятным выражением лица. Смесь щенячего восторга, удивления, недоумения и... уважения. Только уважения к кому? К Тасе? Или к тому, кто к ней сейчас пришёл?       Кравцова, не долго думая, вылезла из-за стола и своей нетрезвой, покачивающиейся походкой пошагала в прихожую, слегка придерживаясь руками за стены и косяки, что холодным током прошибали горячие ладони. И ток этот потом прошиб не только ладони, но и ее саму, когда она увидела того, кто ее ждал. Степан. В парадной форме – в белой рубашке, идеально выглаженных брюках и кителе. Сверху всё та же чёрная кожаная куртка. А в руках букет. Тюльпаны. Белые и красные. Такая охапка, что любой торгаш на рынке позавидовал бы такому количеству. Он улыбнулся, скользя голубыми глазами по ее раскрасневшемуся лицу, и подошёл ближе.       – Это как понять? – прошептала Тася, что трезвела на глазах. – Умрём потом от голода, но пустим пыль в глаза?       – Это понять так, что это тебе от меня, Таська, – он тоже, неожиданно для обоих, перешёл на шёпот. – Здесь за прошлое вомьмое марта; за это, и в честь извинения за мое идиотские поведение вчера. Ты не истеричка. И не дура. Прости, – Калашников протянул цветы блондинке, а она приняла их, улыбнувшись, слегка прикрывая глаза и зарываясь в них носом. Он смотрел на нее и что-то внутри переворачивалось. – Хочешь, щас реально на колени встану? – и этот здоровый мужик на полном серьёзе рухнул на пол перед ней.       – Стёпа, прекрати, вставай! – Тася растерялась от неожиданности и, почти отбросив в сторону букет, кинулась к брюнету. Она схватила его за рукава куртки, безуспешно пытаясь поднять. Но он не поддавался. Тогда блондинка тоже упала перед ним на колени. И даже в этом положении он был на пол головы выше ее. – Я не просила тебя на колени падать! Я просила извиниться по-нормальному, а не через эсэмэску. По крайней мере намекала на это!       – Ты скажи, что ты меня прощаешь, тогда встану, – Калашников выдвинул этот ультиматум до ужаса спокойно.       – Прощаю, Калашников! Прощаю! – с новой силой зашептала девушка, тормаша его за плечи. Даже под плотной материей кожаной куртки и кителя чувствовалась мощь этих плеч. – Вставай, Бога ради! Не устраивай цирк с конями, от которого ты вчера отнекивался! Сейчас выйдет кто-нибудь и че-то не то подумают!       – Да мы тут уже не знаем, в какую сторону думать, чтобы не то подумать! – раздался сзади голос Светки, что еле сдерживала смех. Тася обернулась к подруге и в глазах ее читалось: «Свет, ну хоть ты скажи ему, чтобы встал!». – Стёпа, правда, вставай! Таська тебя уже простила окончательно и бесповоротно! Пошли за стол лучше!       – Честно-честно простила! – закивала Кравцова, снова смотря на брюнета, с которым они друг напротив друга все еще стояли на коленях.       Он расплылся в улыбке и кивнул. Легко поднявшись сам, помог встать Тасе.       – Ну раз ты приглашаешь, Захарова, – протянул Степан, попутно снимая кожаную куртку. – то я не откажусь. Чего там имеется пожевать? – он в предвкушении потёр руки и двинулся в зал за Светой. – Таська, не опаздывай, а то ничего не останется! – бросил через плечо, скрываясь в дверном проёме.       А Тася осталась стоять в прихожей с тюльпанами наперевес. Ее сердце бешено билось о рёбра и в голове она слышала собственный пульс, что сейчас явно зашкаливал за сто пятьдеся ударов в минуту. Девушку бросило в жар, щёки запылали огнём. Она бросила взгляд на свое отражение в зеркале шкафа-купе, что стоял в прихожей. Волосы, что еще утром были завиты в локоны, теперь растрепались. А голубые глаза блестели. И виной этому был он.