Я всегда буду твоим, Гермиона

Три недели спустя. Горизонт-аллея, квартира Билла. Гермиона просыпается от того, что кто-то гладит её по спине. Она не открывает глаз — просто улыбается в подушку и чувствует, как его рука медленно скользит по её позвоночнику, останавливается на пояснице, потом снова поднимается к плечам. — Ты уже час смотришь на меня, — говорит она, не поворачиваясь. — Всего двадцать минут, — поправляет он. — И я не смотрел. Я наблюдаю. — Разница? — В том, что смотреть можно бесконечно, а наблюдать — вечно. Гермиона наконец переворачивается и смотрит на него. Билл лежит рядом, опершись на локоть, и его волосы растрёпаны, и на губах лёгкая улыбка. Утренний свет падает на его лицо, делая шрамы почти золотыми. Она проводит пальцами по его щеке, по шрамам, которые давно перестала замечать. — Ты такой красивый, — говорит она. — Ты говоришь это каждое утро. — Потому что это правда. Он смеётся, притягивает её к себе, и она не сопротивляется. Целует её — долго, медленно, как будто у них есть вечность. Но за окном уже восемь, и в Гринготтсе их ждут, и кофе уже остыл, и жизнь продолжается. Они встают, пьют кофе на кухне, спорят о том, кто пойдёт в душ первым. И в этот момент в окно кто то постучал. Через минут в комнате уже была серая сердитая сова. Билл снимает с лапки пергамент, разворачивает и читает. Гермиона смотрит, как меняется его лицо. Сначала удивление, потом настороженность. — Что там? — спрашивает она. — Флер приехала, — говорит он. — У неё выставка в магической галерее. Она хочет меня видеть. Гермиона чувствует, как внутри всё холодеет. Она не говорит ничего, просто смотрит в кружку, пытаясь, чтобы лицо осталось спокойным. — Я хочу пойти, — говорит он. — Не потому что хочу её видеть. А потому что хочу закрыть это раз и навсегда. Чтобы она увидела, что я счастлив. С тобой. Гермиона поднимает глаза и смотрит на него долго, так долго, что он уже собирается что-то добавить, но она опережает: — Я с тобой. Они приходят в галерею ближе к вечеру. Старый особняк на окраине магического Лондона пахнет красками и лаком. Гобелены на стенах — цветы, птицы, женские фигуры — выглядят красиво и холодно, как сама Флер. Она стоит в центре зала, окружённая поклонниками, и когда видит Билла, улыбается. У неё идеальные волосы, идеальное платье, идеальная улыбка. А когда она видит Гермиону, улыбка исчезает. Она подходит к ним и, не здороваясь, говорит: — Ты п’ишёл. Я знала. Ты все’да п’иходил, Билл. — Я пришёл не за этим, — говорит он. — Я пришёл, чтобы ты увидела: я счастлив. С ней. Флер переводит взгляд на Гермиону. Медленно. С ног до головы. — Ты выбрал её? — голос холодный и звонкий, настоящий французский манер. — Она же безоб’азная. Посмот’ри на себя: волосы как веник, одежда как у старъухи, и этот шрам на ‘уке... Ты выглядишь как монашка, которая забыла, что она женщина. Ты заслуживаешь кого-то к’асивее, Билл. Кого-то, кто понимает искусство. Кто не выглядит как... Гермиона молчит. Внутри всё сжимается, слова впиваются как иглы. Она не показывает виду, но чувствует, как горят щёки. Билл делает шаг вперёд. — Флер, — его голос — лёд. — Ты не имеешь права говорить о ней. Ты не имеешь права даже смотреть на неё. Ты ушла. Ты не смогла принять меня. А она приняла. И она в тысячу раз красивее тебя. Внутри. А ты осталась пустой, какой была. Просто пустышка. Флер усмехается. — Ты пр’осто боишься пр’изнать, что я пр’ава. — Нет, — он сжимает челюсти. — Я боюсь только одного: что ты испортишь мою жизнь своей злобой. Пойдём, Гермиона. Мы уходим. Он берёт её за руку и разворачивается. Они идут к выходу, и Гермиона слышит за спиной тихий, колкий смех Флер. — Гр’язнокр’овка, — шепчет Флер так, чтобы слышала только она. — Ты всегда ею будешь. Что бы ты ни делала. Гермиона сжимает зубы и не оборачивается. Они выходят на улицу. Дышать легче, но ненамного. Она чувствует себя маленькой, грязной, некрасивой. — Гермиона, — Билл останавливается и поворачивается к ней. — Ты веришь ей? Она поднимает на него глаза. — Ты не сказал ей, что она ошибается, — тихо говорит она. — Ты сказал, что я лучше внутри. А что, если я хочу быть красивой снаружи? Для тебя? — Ты красивая, — он сжимает её руку. — Самая красивая. И я буду говорить тебе это каждый день, пока ты не поверишь. Она хочет ответить, но не находит слов. — Мне нужно в Гринготтс, — говорит он. — Встреча с гоблинами. Я вернусь через два часа. — Я подожду в твоей квартире, — говорит она. Он целует её в лоб и уходит. Гермиона поднимается к нему, садится на диван и пытается читать. Слова Флер звучат в голове. «Волосы как веник», «безобразная», «грязнокровка». Она закрывает книгу и слышит стук в окно. На подоконнике сидит сова. Серая, с сердитым взглядом. В клюве — конверт. Гермиона открывает окно, сова влетает и бросает письмо на стол. Анонимно. Без подписи. Гермиона разворачивает конверт. Внутри — старые письма, пожелтевшие, с почерком, который она узнаёт сразу. Его почерк. «Флер, я не могу поверить, что ты ушла. Ты единственная, кого я когда-либо любил. Я не знаю, как жить без тебя. Ты — моя жизнь. Без тебя я не буду счастлив никогда». «Флер, если ты вернёшься, я сделаю всё. Я откажусь от всего ради тебя. Ты моя надежда». «Флер, моя жизнь пуста без тебя. Ты — всё». Гермиона читает и чувствует, как холод разрастается внутри. Каждое слово — как нож. Она смотрит на имя «Флер», повторяющееся раз за разом, и слышит её голос: «Ты безобразная», «Ты грязнокровка», «Ты никогда не будешь такой, как я». Она сжимает письма и уставляет глаза в стену. Через час открывается дверь. Билл входит и видит её — неподвижную, с конвертом в руках. — Что случилось? — он подходит ближе и замечает письма. — Ты писал это ей, — она протягивает их. Он берёт, читает первую строчку и замирает. — Откуда они у тебя? — Сова прилетела. Он смотрит на письма, и в его глазах мелькает что-то тяжёлое. Потом он поднимает взгляд на неё. — Я писал это до того, как встретил тебя, — его голос тихий, но твёрдый. — Я был дураком. Я не верил, что могу быть счастлив. А потом появилась ты. — Ты любил её, — она смотрит на него. — Ты писал ей такие слова. — Я думал, что люблю, — он опускается перед ней на колени. — Я ошибался. — Она назвала меня безобразной, — говорит Гермиона, и в голосе появляется дрожь. — И грязнокровкой. А ты промолчал… — Я не молчал, — он берёт её за руку. — Я сказал ей, что она не имеет права говорить о тебе. Я сказал ей, что ты лучше внутри. Я должен был сказать ей больше. Но она не стоит слов. А ты стоишь. Ты — моя жизнь. Не она. Он держит её руку в своих ладонях. — Эти письма — прошлое, — говорит он. — Ты — моё будущее. И только моё. Ты веришь мне? Гермиона смотрит на него. Его глаза тёмные, и в них — правда. — Я верю, — говорит она. — Тогда позволь мне доказать, — он наклоняется и целует её пальцы. Она чувствует, как его губы касаются костяшек, потом поворачивает руку ладонью вверх и тянет его на себя. Он падает на диван рядом с ней, и она садится сверху, глядя на него сверху вниз. — Ты мой, — говорит она. — Я всегда был твоим, — отвечает он, и в голосе его — хрипота. — Тогда покажи мне. Глава 8. «Возвращение» Три недели спустя. Горизонт-аллея, квартира Билла. Гермиона просыпается от того, что кто-то гладит её по спине. Она не открывает глаз — просто улыбается в подушку и чувствует, как его рука медленно скользит по её позвоночнику, останавливается на пояснице, потом снова поднимается к плечам. — Ты уже час смотришь на меня, — говорит она, не поворачиваясь. — Всего двадцать минут, — поправляет он. — И я не смотрел. Я гладил. — Разница? — В том, что смотреть можно бесконечно, а гладить — вечность. Гермиона наконец переворачивается и смотрит на него. Билл лежит рядом, опершись на локоть, и его волосы растрёпаны, и на губах лёгкая улыбка. Утренний свет падает на его лицо, делая шрамы почти золотыми. Она проводит пальцами по его щеке, по шрамам, которые давно перестала замечать. — Ты такой красивый, — говорит она. — Ты говоришь это каждое утро. — Потому что это правда. Он смеётся, притягивает её к себе, и она не сопротивляется. Целует её — долго, медленно, как будто у них есть вечность. Но за окном уже восемь, и в Гринготтсе их ждут, и кофе уже остыл, и жизнь продолжается. Они встают, пьют кофе на кухне, спорят о том, кто пойдёт в душ первым (она выигрывает, он идёт вторым), и собираются на работу. И в этот момент звонит сова-вестник. Билл снимает с лапки пергамент, разворачивает, читает. Гермиона смотрит, как меняется его лицо. Сначала удивление, потом настороженность. — Что там? — спрашивает она. — Флер приехала, — говорит он. — У неё выставка в магической галерее. Она хочет меня видеть. Гермиона чувствует, как внутри всё холодеет. Она не говорит ничего, просто смотрит в кружку, пытаясь, чтобы лицо осталось спокойным. — Я хочу пойти, — говорит он. — Не потому что хочу её видеть. А потому что хочу закрыть это раз и навсегда. Чтобы она увидела, что я счастлив. С тобой. Гермиона поднимает глаза и смотрит на него долго, так долго, что он уже собирается что-то добавить, но она опережает: — Я с тобой. Они приходят в галерею ближе к вечеру. Старый особняк на окраине магического Лондона пахнет красками и лаком. Гобелены на стенах — цветы, птицы, женские фигуры — выглядят красиво и холодно, как сама Флер. Она стоит в центре зала, окружённая поклонниками, и когда видит Билла, улыбается. У неё идеальные волосы, идеальное платье, идеальная улыбка. А когда она видит Гермиону, улыбка исчезает. Она подходит к ним и, не здороваясь, говорит: — Ты пришёл. Я знала. Ты всегда приходил, Билл. — Я пришёл не за этим, — говорит он. — Я пришёл, чтобы ты увидела: я счастлив. С ней. Флер переводит взгляд на Гермиону. Медленно. С ног до головы. — Ты выбрал её? — голос холодный и звонкий, на французский манер. — Она же безобразная. Посмотри на себя: волосы как веник, одежда как у старухи, и этот шрам на руке... Ты выглядишь как студентка, которая забыла, что она женщина. Ты заслуживаешь кого-то красивее, Билл. Кого-то, кто понимает искусство. Кто не выглядит как... Гермиона молчит. Внутри всё сжимается, слова впиваются как иглы. Она не показывает виду, но чувствует, как горят щёки. Билл делает шаг вперёд. — Флер, — его голос — лёд, который яростно кипит. — Ты не имеешь права говорить о ней. Ты не имеешь права даже смотреть на неё. Ты ушла. Ты не смогла принять меня. А она приняла. И она в тысячу раз красивее тебя. Внутри. А ты осталась пустой, какой была. Флер усмехается. — Ты просто боишься признать, что я права. — Нет, — он сжимает челюсти. — Я боюсь только одного: что ты испортишь мою жизнь своей злобой. Пойдём, Гермиона. Мы уходим. Он берёт её за руку и разворачивается. Они идут к выходу, и Гермиона слышит за спиной тихий, колкий смех Флер. — Грязнокровка, — шепчет Флер так, чтобы слышала только она. — Ты всегда ею будешь. Что бы ты ни делала. Гермиона сжимает зубы и не оборачивается. Они выходят на улицу. Дышать легче, но ненамного. Она чувствует себя маленькой, грязной, некрасивой. — Гермиона, — Билл останавливается и поворачивается к ней. — Ты веришь ей? Она поднимает на него глаза. — Ты не сказал ей, что она ошибается, — тихо говорит она. — Ты сказал, что я лучше внутри. А что, если я хочу быть красивой снаружи? Для тебя? — Ты красивая, — он сжимает её руку. — Самая красивая. И я буду говорить тебе это каждый день, пока ты не поверишь. Она хочет ответить, но не находит слов. — Мне нужно в Гринготтс, — говорит он. — Встреча с гоблинами. Я вернусь через два часа. — Я подожду в твоей квартире, — говорит она. Он целует её в лоб и уходит. Гермиона поднимается к нему, садится на диван и пытается читать. Слова Флер звучат в голове. «Волосы как веник», «безобразная», «грязнокровка». Она закрывает книгу и слышит стук в окно. На подоконнике сидит сова. Серая, с сердитым взглядом. В клюве — конверт. Гермиона открывает окно, сова влетает и бросает письмо на стол. Анонимно. Без подписи. Гермиона разворачивает конверт. Внутри — старые письма, пожелтевшие, с почерком, который она узнаёт сразу. Его почерк. «Флер, я не могу поверить, что ты ушла. Ты единственная, кого я когда-либо любил. Я не знаю, как жить без тебя. Ты — моя жизнь. Без тебя я не буду счастлив никогда». «Флер, если ты вернёшься, я сделаю всё. Я откажусь от всего ради тебя. Ты моя надежда». «Флер, моя жизнь пуста без тебя. Ты — всё». Гермиона читает и чувствует, как холод разрастается внутри. Каждое слово — как нож. Она смотрит на имя «Флер», повторяющееся раз за разом, и слышит её голос: «Ты безобразная», «Ты грязнокровка», «Ты никогда не будешь такой, как я». Она сжимает письма и уставляет глаза в стену. Через час открывается дверь. Билл входит и видит её — неподвижную, с конвертом в руках. — Что случилось? — он подходит ближе и замечает письма. — Ты писал это ей, — она протягивает их. Он берёт, читает первую строчку и замирает. — Откуда они у тебя? — Прислали. Анонимно. Сова. Он смотрит на письма, и в его глазах мелькает что-то тяжёлое. Потом он поднимает взгляд на неё. — Я писал это до того, как встретил тебя, — его голос тихий, но твёрдый. — Я был дураком. Я не верил, что могу быть счастлив. А потом появилась ты. — Ты любил её, — она смотрит на него. — Ты писал ей такие слова. — Я думал, что люблю, — он опускается перед ней на колени. — Я ошибался. — Она назвала меня безобразной, — говорит Гермиона, и в голосе появляется дрожь. — И грязнокровкой. Ты молчал. — Я не молчал, — он берёт её за руку. — Я сказал ей, что она не имеет права говорить о тебе. Я сказал ей, что ты лучше внутри. Я должен был сказать ей больше. Но она не стоит слов. А ты стоишь. Ты — моя жизнь. Не она. Он держит её руку в своих ладонях. — Эти письма — прошлое, — говорит он. — Ты — моё будущее. Всё моё. Ты веришь мне? Гермиона смотрит на него. Его глаза тёмные, и в них — правда. — Я верю, — говорит она. — Тогда позволь мне доказать, — он наклоняется и целует её пальцы. Она чувствует, как его губы касаются костяшек, потом поворачивает руку ладонью вверх и тянет его на себя. Он падает на диван рядом с ней, и она садится сверху, глядя на него сверху вниз. — Ты мой, — говорит она. — Я всегда был твоим, — отвечает он, и в голосе его — хрипота. — Тогда покажи мне. Он переворачивает её одним движением — сильным, уверенным. Она оказывается на спине, прижатая к мягкой спинке дивана. Он нависает над ней, смотрит в глаза, и в его взгляде — голод. Настоящий, животный голод, который она видела только в самые отчаянные моменты их ночей. — Ты хочешь знать, как я тебя вижу? — его голос низкий, с хрипотцой. — Я вижу женщину, от которой схожу с ума. Каждый день. Каждую ночь. Он прижимается к ней всем телом, и она чувствует его член сквозь джинсы — твёрдый, напряжённый, готовый. Она дышит часто, её руки скользят по его спине, сжимая ткань рубашки. Она тянет её вверх, и он помогает ей, стягивая рубашку через голову и отбрасывая её в сторону. — Сними всё, — шепчет она. Он не снимает. Вместо этого он задирает её юбку, оголяя бёдра, и она чувствует, как его пальцы скользят по её белью. Он не торопится — он дразнит, касаясь через ткань, и она выгибается ему навстречу. Его пальцы находят её клитор, и она вскрикивает от неожиданности — он массирует его медленно, ритмично, и она чувствует, как внутри разливается жар. — Билл, — её голос срывается. — Что, милая? — он наклоняется к её уху, и его дыхание обжигает кожу. — Скажи. — Я хочу тебя. Пожалуйста. Возьми меня. Он усмехается, и она чувствует его дыхание на своей шее. Он расстёгивает свои джинсы, но не снимает их. Ёе юбка задрана до талии, трусики сдвинуты в сторону — он входит в неё одним резким движением. Она вскрикивает сквозь его пальцы которые зажимают ей рот. — Тихо, — шепчет он. — Тихо. Он двигается внутри неё — глубоко, ритмично, почти грубо. Она чувствует каждый его толчок, каждое движение, и от этого у неё темнеет в глазах. Она хватается за его плечи, впивается ногтями в кожу, но он не останавливается. — Ты моя, — говорит он. — Только моя. Он наклоняется и целует её — грубо, отчаянно. Их языки сталкиваются, она чувствует вкус его губ, его дыхания. Он кусает её нижнюю губу — сильно, до крови, и она чувствует, как металлический привкус разливается по языку. Она стонет ему в рот, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он отрывается от её губ и припадает к её шее — целует, кусает, сосёт, оставляя тёмные следы на коже. Она чувствует его зубы на своей ключице, его язык на пульсирующей жилке. — Ты моя, — шепчет он ей в шею. — И я хочу, чтобы все видели, что ты моя. Его рука сжимает её горло — не сильно, не больно, просто чтобы она чувствовала его присутствие. Она видит звёзды, чувствует, как внутри нарастает волна, и кончает с его именем на губах — он всё ещё зажимает ей рот, но она всё равно шепчет его имя, и он чувствует это по тому, как её тело сжимается вокруг него. — Да, — выдыхает он ей в губы. — Да, вот так. Он продолжает двигаться, чувствуя, как она дрожит под ним, и через несколько секунд кончает сам — глубоко внутри неё, утыкаясь лицом в её шею, тяжело дыша. Он всё ещё целует её шею, и она чувствует, как его губы касаются свежих засосов, которые он оставил. Они лежат неподвижно, пытаясь прийти в себя. Гермиона чувствует, как дрожат её ноги. Он всё ещё внутри неё, и она чувствует, как он постепенно расслабляется. Она проводит пальцами по его мокрой от пота спине, по шрамам, которые помнит наизусть. — Ты наследил, — шепчет она. — Хочу, чтобы все видели, — он поднимает голову и целует её в губы — мягко, почти невесомо. — Чтобы Флер видела. Чтобы все видели. Ты — моя. Она улыбается, чувствуя, как засосы на шее пульсируют. — Ты собственник. — Только твой. Они лежат в кровати, слушая, как за окном шумит вечерний Лондон. Утром она просыпается и видит, что он уже стоит у зеркала, поправляя воротник рубашки. Она улыбается, глядя на его спину, и замечает царапины, которые оставила на его плечах. — Ты выглядишь так, будто тебя драли дикие кошки, — говорит она. — Так и было, — он поворачивается и улыбается ей. — Ой как я люблю эту кошку. Она встаёт, подходит к нему сзади, обнимает за талию. Потом достаёт из сумки маленький свёрток. — Это тебе, — говорит она. Он разворачивает бумагу. Внутри — кожаный ошейник, тёмно-коричневый, с маленькой бусинкой посередине. — Надень, — говорит она. Он смотрит на неё, потом на ошейник. Сгибается от смеха но надевает. Кожа плотно обхватывает шею, и Гермиона проводит пальцами по бусинке. — Теперь ты мой, — говорит она. — Навсегда. — Я и так был твоим, — он перехватывает её руку и целует ладонь. — Но если тебе так спокойнее — буду носить не снимая. Она улыбается и прижимается к нему. — Я люблю тебя. — Я тебя тоже, — он целует её в макушку. — Пойдём. Работа ждёт. Они выходят из квартиры, и Гермиона смотрит на ошейник, который теперь всегда будет с ним.