Люблю тебя любой

Прошло две недели с того вечера, когда Флер уехала из Лондона, забрав с собой свою холодную улыбку и оставив после себя только осадок — тот самый, который Гермиона всё ещё чувствовала, когда смотрела в зеркало и видела своё отражение. Слова Флер застряли где-то внутри, царапая изнутри: «безобразная», «веник на голове», «грязнокровка». Она не говорила Биллу об этом. Он и так знал — видел, как она иногда замолкает посреди разговора, как отводит взгляд, когда он смотрит на неё слишком долго. Но он не давил. Он просто был рядом. Каждое утро ждал её у подъезда с кофе, каждое утро целовал в висок и говорил: «Ты красивая. Я люблю тебя». И она верила. Почти. В то утро они стояли у входа в Гринготтс. Билл поправлял ошейник — привычное движение, которое он делал каждый раз, когда думал, что никто не видит. Гермиона улыбнулась, глядя на это. — Ты носишь его уже две недели, — сказала она. — Я сказал, что буду носить не снимая, — он пожал плечами. — Ты даже в душе? — В душе я снимаю, чтобы кожа не прела. Но потом сразу надеваю. — Ты невыносим, — сказала она, но улыбнулась. — Ты тоже, — он поцеловал её в лоб. — Пойдём. Нас ждут. Они вошли в здание. Гоблины встречали их привычными кивками, но в воздухе витало напряжение. Гермиона чувствовала его кожей — что-то изменилось. Что-то было не так. — Уизли, Грейнджер, — сказал старший гоблин, выходя из-за стойки. — У вас новое задание. Старое поместье на севере Шотландии. Очень опасное. Очень сложное. Вы двое — единственные, кто может с этим справиться. Билл взял пергамент, пробежал глазами. — Что там? — спросила Гермиона. — Древнее проклятие. Никто не брался уже сто лет, — он поднял на неё глаза. — Ты готова? — Всегда готова, — сказала она, и в голосе её была уверенность. Они аппарировали в Шотландию. Поместье стояло на холме — серое, мрачное, с окнами, которые смотрели на них пустыми глазницами. Внутри пахло плесенью и временем. Гермиона зажгла свет на кончике палочки, и они пошли по коридорам. Они работали так, как привыкли. Она расшифровывала руны, он обезвреживал ловушки. Она чувствовала его за спиной — спокойного, уверенного, готового подхватить, если она ошибётся. — Здесь два слоя защиты, — сказала она, склоняясь над древними символами. — Один внешний, простой. Второй — спрятан. Я должна понять, как его обойти. — Ты сможешь, — сказал он. — Я знаю. Она кивнула, сосредоточилась. Пальцы скользили по камню, читая символы, которые были старше, чем любая магия, которую она знала. Она нашла ключ — точку, в которой все руны сходились. Одна неправильная буква — и всё рухнет. Она подняла глаза на Билла: «Это почти гот...» — и вдруг почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она не поняла, что случилось. Просто — вспышка, тьма, и острая, жгучая боль в правой руке. Гермиона закричала. Её рука горела — горела так, словно кто-то приложил к ней раскалённое железо. Она упала на колени, зажимая её левой рукой, чувствуя, как жар разливается по всему телу. — Гермиона! — Билл был рядом мгновенно. Он схватил её за плечи, пытаясь оттащить от стены, но она не могла двигаться. Она смотрела на свою руку и видела, как на коже проступают буквы. Красные, обугленные, словно выжженные изнутри. Г-Р-Я-З-Н-О-К-Р-О-В-К-А. Старый шрам от Беллатрисы, который был на её левой руке, проявился снова — на правой. Только глубже. Сильнее. Гермиона чувствовала, как проклятие проникает в кости, как оно разъедает кожу, мышцы, нервы. Она пыталась что-то сказать, но из горла вырывался только хрип. — Держись, — Билл подхватил её на руки, прижимая к себе. — Держись, я сейчас. Я вытащу тебя. Он аппарировал с ней прямо в лазарет Гринготтса. Гермиона чувствовала, как мир вокруг неё плывёт, как темнота затягивает её. Она слышала его голос, который кричал: «Помогите ей! Сделайте что-нибудь!» — и чьи-то руки, которые касались её обгоревшей руки. Она потеряла сознание.

***

Она очнулась не сразу. Где-то через день. Или через два — она не знала. Ощущение было такое, будто её раздавили, а потом собрали заново. Она открыла глаза и увидела белый потолок. Пахло лекарствами и стерильностью. Рядом с кроватью сидел Билл. Его ошейник, который она подарила ему, был на месте. Свет поблёскивал на бусинке. — Ты как? — голос севший, будто он плакал. — Что случилось? — она попыталась сесть, но не смогла. Тело не слушалось. — Ты была без сознания почти два дня, — сказал он. — Твоя рука... — он замолчал. Гермиона перевела взгляд на правую руку. Она была перевязана от пальцев до локтя. Белые бинты, чуть проступает розовое. — Моя рука, — повторила она. — Что с ней? Билл смотрел на неё, и в его глазах была боль. Такая, которую он не мог скрыть. — Проклятие зашло слишком глубоко, — сказал он. — Ты помнишь буквы? «Грязнокровка»? Они выжжены на твоей руке. И проклятие... оно проникло в кость. В нервы. — Что это значит? — её голос дрогнул. Он взял её здоровую руку в свои ладони. Гермиона чувствовала, как дрожат его пальцы. — Это значит, что руку пришлось ампутировать, — сказал он. — По локоть. Гермиона смотрела на него. Смотрела на свою перевязанную руку. Смотрела на белые бинты, за которыми ничего не было. Она чувствовала пустоту — не физическую. Внутреннюю. — Ты шутишь? — спросила она. Он покачал головой. — Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он. — Это ничего не меняет. Для меня. Я люблю тебя. И я буду любить тебя, даже если у тебя не будет обеих рук. Она хотела что-то сказать. Хотела закричать. Сказать, что он не понимает. Что он не может понять, что она теперь неполная. Что Флер была права, что она всегда будет грязнокровкой, сломанной, некрасивой. Но она просто смотрела на него и молчала. — Гермиона, — сказал он. — Скажи что-нибудь. — Я хочу побыть одна, — сказала она. Билл медлил, не желая уходить, но его пальцы сжимали её здоровую руку, словно он боялся отпустить. — Я буду здесь, — сказал он. — Рядом. Всё время. — Пожалуйста, — она закрыла глаза. — Дай мне время. Он поднялся, сжал её ладонь в последний раз и вышел. Она слышала, как закрылась дверь. Как замолкли шаги. И осталась одна. Гермиона лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по щеке скатывается слеза. Потом вторая. Третья. Она не плакала. Она не могла. Внутри была пустота, боль, которая заливала всё внутри. А на месте руки — только белые бинты и ничего.

***

Прошло три дня. Билл приходил каждое утро. Приносил кофе — тот самый, из пекарни на Горизонт-аллее. Ставил на тумбочку, садился рядом, ждал. Но Гермиона отворачивалась к стене. Она не хотела, чтобы он видел её такой. Сломленной. Бесполезной. Без руки. На четвёртый день она наконец повернулась к нему. — Ты не должен приходить, — сказала она. — Я хочу, — ответил он. — Я теперь не та, что раньше. Я не могу работать. Не могу читать руны. Не могу даже завязать шнурки. — Ты можешь, — он взял её за здоровую руку. — Мы найдём способ. Есть протезы. Магические, которые выглядят как настоящие руки и работают так же. Я уже говорил с целителями. — Я не хочу протез, — она смотрела в стену. — Я хочу свою руку. — Я знаю, — он сжал её пальцы. — Но её нет. И это не значит, что тебя нет. Она посмотрела на него. В его глазах была боль, но не жалость. Любовь. — Я люблю тебя, — сказал он. — И я буду здесь. Всегда. Она ничего не ответила. Но впервые за три дня она не отняла свою руку. На пятый день принесли протез. Целители сказали, что он выглядит как настоящая рука и работает так же. Магия соединяет его с нервными окончаниями, и она сможет чувствовать им почти как настоящим. Гермиона смотрела на него, когда его надевали — бледную, почти белую кожу, тонкие пальцы, которые могли двигаться. Она не чувствовала его. Она чувствовала только пустоту. — Тебе нужно привыкнуть, — сказал целитель. — Это займёт время. Недели. Может быть, месяцы. — Я подожду, — сказал Билл. — Я буду рядом. Гермиона посмотрела на него и впервые за долгое время улыбнулась. Слабо. Почти незаметно. — Ты невыносим, — сказала она. — Я знаю, — он улыбнулся в ответ. — Но я твой.

***

Вечером, когда целители ушли, Билл сел на край её кровати. Он смотрел на неё, на её новую руку — бледную, тонкую, такую непохожую на её настоящую, но всё же — её. — Можно я останусь? — спросил он. — Я уже устала спать одна, — сказала она тихо. Он лёг рядом, на узкую больничную кровать, прижимая её к себе. Она чувствовала тепло его тела через тонкую больничную рубашку, чувствовала его дыхание на своей шее. — Я люблю тебя, — сказал он. — И я хочу, чтобы ты это знала. — Я знаю, — шепнула она. Он обнял её крепче, прижимая к своей груди. Она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, убаюкивающе. Его рука гладила её по голове, перебирала волосы, касалась висков, успокаивая. Он целовал её в макушку, в лоб, в висок, и она чувствовала, как от его губ по всему телу разливается тепло. — Спи, — сказал он. — Я здесь. Я никуда не уйду. Она закрыла глаза, прижимаясь к нему, и чувствовала, как по щеке снова катится слеза. Но в этот раз она не была слезой боли. Она была слезой облегчения. Потому что он был рядом. И никуда не уходил. Она уснула, уткнувшись носом ему в грудь, чувствуя, как его пальцы гладят её по спине. И впервые за все эти дни она не чувствовала себя сломленной. Она чувствовала, что её любят. По-настоящему. Безусловно. Билл лежал, не закрывая глаз, глядя на неё. На её лицо, на то, как она спит, доверчиво прижимаясь к нему. На её протезную руку, которая лежала на его плече. Он знал, что впереди будут долгие недели восстановления. Что ей придётся учиться жить с новой рукой. Что она будет злиться, плакать, отчаиваться. Но он знал и другое: он будет рядом. Каждый день. Каждую ночь. Пока ей не станет легче. — Я люблю тебя, — прошептал он в темноту. — И я никогда тебя не отпущу. Она не ответила. Она спала, улыбаясь во сне. Он закрыл глаза и тоже уснул, чувствуя её дыхание на своей груди. И всё было хорошо.