Глава 2. Теория вырождения

      Ночь опустилась на Малфой-мэнор тяжёлым бархатным пологом, сотканным из тишины и страха. В этих стенах темнота никогда не была просто отсутствием света, она дышала, она помнила каждое произнесённое здесь проклятие, каждый крик, застывший в камне.       Драко Малфой лежал в своей спальне, уставившись в потолок, где древние гобелены изображали подвиги его предков. Сэр Септимус Малфой, получивший землю от самого Вильгельма Завоевателя. Арман Малфой, приближённый королевы Елизаветы. Имена, которыми его пичкали с детства, имена, которые должны были означать величие.       Но сегодня они ничего не значили.       Он перевернулся на бок, сжимая простыни. Перед глазами стояло её лицо — спокойное, почти скучающее, когда она говорила о том, что ей дали тьму. Ни мольбы, ни страха. Ничего из того, что он ожидал. И это было невыносимее любых криков. Драко сел на кровати, провёл рукой по волосам. Внизу, в подвале, она сидела на соломе, читала книги его предков и, кажется, ничуть не переживала о своей участи. Или переживала, но умело это скрывала. Он не мог понять, что было правдой, а что новой маской, выкованной в ритуальном круге.       Он не знал, зачем встал. Не знал, почему его ноги понесли его вниз по лестнице, мимо портретов, которые притворялись спящими, мимо комнат, где за запертыми дверями его родители тоже, наверное, не смыкали глаз. Он шёл, убеждая себя, что это всего лишь проверка, Тёмный Лорд велел докладывать о любых изменениях, а что может быть лучше ночного визита, застающего пленницу врасплох?       Но когда он отпер дверь подвала, она не спала.       Гермиона сидела в том же углу, прислонившись к стене, и фолиант, который она нашла днём, лежал у неё на коленях. Тусклый свет, пробивавшийся сквозь решётку высоко под потолком, окрашивал её волосы в пепельный цвет, а на лице лежали глубокие тени. Она подняла глаза, и Драко почувствовал, как его сердце пропустило удар, потому что в её взгляде не было ни удивления, ни сонливости. Она ждала его. — Ты не спишь, — сказал он, и это прозвучало глупо даже для него. — А ты, очевидно, тоже, — ответила она, закрывая книгу. — Проблемы со сном, Малфой? Совесть мучает?       Он скрестил руки на груди, стараясь выглядеть выше и внушительнее, хотя в этом подвале, среди сырости и соломы, его дорогая домашняя мантия казалась неуместной маскарадной одеждой. — Тёмный Лорд велел наблюдать за тобой. Я наблюдаю. — Ночью? — Её губы изогнулись в усмешке. — Какая преданность. И что же ты увидел? Я всё так же сижу на соломе и не пытаюсь сбежать. Очень захватывающее зрелище.       Драко сделал шаг вперёд, и эхо его шагов разнеслось по подвалу, теряясь в темноте. — Что ты читаешь? — Генеалогию, — ответила она, поднимая книгу так, чтобы он видел обложку. — «Древа чистокровных домов Британии». Издание тысяча семьсот тридцать второго года. — Она похлопала по переплёту. — Удивительно, что твои предки хранили такое в библиотеке. Хотя, наверное, для того, чтобы гордиться, глядя на имена. — Это семейная реликвия, — сказал Драко, и в его голосе прорезались нотки прежней надменности. — Не для грязнокровок. — О, я заметила, — Гермиона не обратила на оскорбление никакого внимания. — Я даже нашла кое-что любопытное.       Она открыла книгу на странице, заложенной кусочком соломы, и подняла её так, чтобы тусклый свет падал на разворот. — Смотри. Вот твой род. Арман Малфой — здесь. А вот его жена, Элоиза Малфой, урождённая… — её палец скользнул по строчке, — тоже Малфой. Троюродная сестра. А здесь, поколением позже, Август Малфой женится на Клементине Малфой — двоюродной племяннице. — Она подняла на него глаза. — Вы, Малфои, предпочитали не искать невест на стороне, правда?       Драко стиснул зубы. — Чистота крови требует… — …близкородственных браков, — закончила за него Гермиона. — И что вы получили в итоге?       Она перелистнула несколько страниц, и её голос стал спокойным, почти лекционным — тем самым голосом, который он ненавидел все шесть лет в Хогвартсе. Голосом всезнайки, которая всегда была права. — В семнадцатом веке у Малфоев рождалось в среднем по четверо детей в поколении. К восемнадцатому веку — трое. К девятнадцатому — двое, и не все доживали до совершеннолетия. — Она подняла палец. — Выкидыши. Мертворождённые. Дети, которые не доживали до пяти лет. Твоя прабабка, Анастасия Малфой, родила шесть раз. Выжил только твой дед. — Её голос не был насмешливым. Он был… изучающим. — А теперь посмотри на магию.       Драко не двигался. Он чувствовал, как внутри него поднимается горячая волна гнева, но ноги приросли к каменному полу. — Я проследила силу магии по описаниям в других источниках, — продолжила Гермиона, словно не замечала его состояния. — Твой прапрадед, согласно записям, мог создать патронуса размером с лошадь. Твой дед — уже с собаку. А Люциус Малфой, твой отец… — она посмотрела на него прямо, — его патронус размером с крупного фазана. Не потому, что он слабый волшебник. А потому что гены вырождаются, Драко. — Замолчи, — выдохнул он. — Инбридинг накапливает рецессивные мутации, — сказала она, и её голос стал тише, но от этого не потерял твёрдости. — В магическом мире это проявляется ещё отчётливее. Слабеет ядро, тускнеет дар. Ваши дети рождаются с меньшей силой, чем вы. А их дети — с ещё меньшей. Вы гордитесь чистотой крови, но чистота для вас — это медленное угасание. — Я сказал, замолчи!       Голос Драко сорвался на крик, и эхо заметалось по подвалу, ударяясь о стены, возвращаясь к ним искажённым, чужим. Он выхватил палочку, направил на неё, и кончик вспыхнул зелёным.       Гермиона даже не вздрогнула.       Она смотрела на него из своего угла, и в её глазах не было страха. Не было даже торжества. Было что-то другое — то, что он не мог распознать, и это пугало его сильнее, чем если бы она закричала или бросилась на него. — Ударь, — сказала она спокойно. — Если тебе легче будет. Но от правды это не спасёт.       Рука Драко дрожала. Он смотрел на неё — грязнокровку, которая сидела на соломе в подвале его собственного дома, и читала лекцию о вырождении его рода. И хуже всего было то, что он не мог опровергнуть ни одного её слова.       Он знал. Знал про мертворождённых в семейных хрониках, про слабых детей, которых отправляли к дальним родственникам и о которых потом не говорили. Знал, что его отец был единственным наследником, а дед — единственным выжившим. Он всегда думал, что это признак силы — выживать, когда другие умирают.       Но она смотрела на это иначе. — Ты не чистокровный, Драко, — сказала она, и её голос звучал почти мягко. — Ты продукт вырождения. И это бесит тебя больше, чем моя кровь.       Он опустил палочку. Не потому, что передумал. Потому что понял: ей всё равно. Она смотрела на него так, будто он был не угрозой, а экспонатом. Ещё одним образцом для её бесконечных исследований. — Ты ничего не знаешь, — прошипел он, пятясь к выходу. — Ничего. — Знаю больше, чем ты думаешь, — ответила она, и в её голосе впервые прозвучало что-то, похожее на усталость. — Я знаю, что ты не спишь по ночам. Знаю, что ты ненавидишь себя больше, чем меня. Знаю, что ты ищешь способ не быть тем, кем тебя сделали. — Она помолчала. — Поэтому ты и пришёл сюда. Не потому, что Тёмный Лорд велел. А потому что я единственная, кто говорит с тобой правду.       Драко рванул дверь, и железная створка с грохотом захлопнулась, сотрясая каменные стены. Он взбежал по лестнице, не разбирая дороги, и только когда оказался в своей комнате, прислонился спиной к двери и медленно сполз на пол.       Рука всё ещё сжимала палочку. Он поднёс её к лицу, посмотрел на безупречную оливковую древесину, на изящную рукоять. Палочка его отца. Переданная по наследству, как и всё в роду Малфоев. «Твой отец — его патронус размером с крупного фазана».       Он резко убрал палочку, словно она обжигала. В голове пульсировала одна мысль, от которой не было спасения: А каким будет мой патронус? И будет ли он вообще?

***

      В то время как в подземельях Малфой-мэнора исчезали последние следы детских мечтаний Драко Малфоя, в Хогвартсе, что находился в сотне миль к северу, разворачивалось своё сражение — безмолвное, жестокое, незримое для посторонних глаз.       В подземельях замка, там, где когда-то профессор Снейп принимал у студентов зелья, теперь хозяйничали Карроу. Амикус и Алекто, брат и сестра, получившие от Волдеморта должности преподавателей — и карт-бланш на воспитание учеников «в духе новых порядков». Их методы были просты: страх, боль и унижение.       Сегодня настал черёд первокурсника из Когтеврана, который посмел сказать, что Темный Лорд не имеет права носить титул основателя Слизерина.       Джинни Уизли стояла в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, и слушала крики, доносившиеся из-за двери. Её пальцы сжимали палочку так сильно, что костяшки побелели. Внутри всё кипело, но она знала: если она войдёт сейчас, если бросится на Карроу с заклинаниями, её убьют на месте. А мёртвая она никому не поможет. — Уизли.       Голос прозвучал за её спиной, и Джинни вздрогнула, разворачиваясь с палочкой наготове.       Панси Паркинсон стояла в тени, сложив руки на груди. Её лицо в тусклом свете факелов казалось вырезанным из мрамора — безупречное, надменное, непроницаемое. — Что тебе нужно? — процедила Джинни. — Не здесь, — Панси кивнула в сторону лестницы. — Иди за мной. — С чего бы мне… — Если хочешь помочь этому первокурснику, — перебила Панси, — сделай, как я говорю.       Джинни колебалась секунду, потом шагнула следом. Они прошли через анфиладу пустых коридоров, мимо статуй, которые провожали их каменными взглядами, и свернули в нишу, где старая картина с изображением заснеженного леса висела криво, будто её никто не поправлял годами. — Здесь нас не услышат, — сказала Панси. — Картина глухая, а стены зачарованы от подслушивания. Моя бабушка когда-то использовала это место для свиданий.       Джинни смотрела на неё с подозрением. — И зачем дочери Пожирателя помогать мне? — Я не помогаю тебе, — поправила Панси, и в её голосе мелькнуло раздражение. — Я помогаю детям. Есть разница. — Детям? — Джинни приподняла бровь. — С каких пор тебя волнуют грязнокровки? — Меня они не волнуют, — отрезала Панси. — Но я не ненавижу детей. И я не хочу, чтобы они умирали в муках за то, что сказали что-то не то какому-то ублюдку Карроу. — Она помолчала, и её лицо на мгновение потеряло маску надменности, обнажив под ней усталость, почти такую же, как у Драко в подвале. — Я выросла в мире, где чистота крови была всем. Где нас учили, что грязнокровки — это угроза. Но сейчас… — Она повела плечом, словно сбрасывая невидимый груз. — Сейчас я вижу, что Карроу пытают одиннадцатилетних детей. И я не могу на это смотреть. — И что ты предлагаешь? — спросила Джинни. — У меня есть доступ к расписанию патрулей Карроу. К их планам. — Панси достала из рукава сложенный пергамент. — Я знаю, когда в подземельях никого нет, когда можно вывести детей в Выручай-комнату, когда можно передать весточку наружу.       Джинни взяла пергамент, развернула. На нём был схематичный план замка с отмеченными точками, где чаще всего дежурили Пожиратели. Аккуратный, чёткий, деловой. — Откуда у тебя это? — Мой отец… — Панси запнулась, и на секунду Джинни показалось, что она сейчас заплачет, но Паркинсон взяла себя в руки. — Мой отец считает, что я должна быть в курсе, чтобы не попадаться лишний раз на глаза Карроу. Он не знает, для чего я это использую. — А для чего ты это используешь?       Панси посмотрела на неё в упор. В её тёмных глазах не было привычной колючести — была решимость. — Я использую это, чтобы вытаскивать детей. Пока я могу. Пока это не убьют меня.       Джинни молчала, переваривая услышанное. Она помнила Панси Паркинсон как вечную тень Драко, как девицу с вечно поджатыми губами, которая фыркала при виде грязнокровок и не упускала случая отпустить колкость. Но сейчас перед ней стоял совсем другой человек. — Почему ты доверяешь мне? — спросила Джинни. — Я могла бы рассказать всё твоему отцу. — Ты не расскажешь, — ответила Панси, и в её голосе не было сомнений. — Потому что ты Уизли. Потому что твоя семья теряла людей в этой войне. Потому что ты не позволишь детям умирать, даже если для этого придётся принять помощь от Пожирательницы.       Она замолчала, а потом добавила, чуть тише: — И потому что у меня больше нет никого, кто мог бы мне поверить. Драко сломлен. Блейз делает вид, что ничего не происходит. А отец… — Она сглотнула. — Отец думает, что я играю свою роль. Но я не играю. Я просто… не хочу быть тем, кем они хотят меня сделать.       Джинни смотрела на неё долгую минуту, а потом убрала пергамент в карман мантии. — Хорошо, — сказала она. — Перемирие.       Панси кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение. — Перемирие, — повторила она. — Но не говори, что мы подруги, Уизли. Я всё ещё ненавижу грязнокровок. — А я всё ещё считаю тебя стервой, — ответила Джинни, и в уголке её губ дрогнула тень улыбки. — Но дети есть дети.       Они разошлись в разные стороны — Панси вверх по лестнице, в сторону слизеринской гостиной, Джинни — вниз, к тайному ходу, который выводил к окраине Хогсмида. Нужно было передать весточку Гарри и Рону. Нужно было рассказать, что в замке есть союзники, о которых никто не подозревает.       Она шла по тёмным коридорам, и в её голове уже складывался план. Малфой-мэнор был неприступен, но у неё теперь был человек, который знал его изнутри. Панси Паркинсон, невеста Драко Малфоя, могла стать ключом к спасению Гермионы.       Но Джинни не спешила доверять ей полностью. Слишком многое было поставлено на кон.

***

      В подвале Малфой-мэнора Гермиона закрыла книгу и отложила её в сторону. Сквозь решётку высоко над головой пробивался слабый утренний свет — ночь кончилась.       Она прислонилась затылком к стене и закрыла глаза. Разговор с Драко вытянул из неё больше сил, чем она хотела бы признать. Не потому, что она боялась его гнева — нет, она уже ничего не боялась в привычном смысле этого слова. Просто каждое слово, сказанное ему, отзывалось в ней самой.

«Ты продукт вырождения».

      Она думала о родителях, о том, как стирала их память, о том, как смотрела в их опустевшие глаза и понимала: она больше никогда не услышит, как отец называет её «мисс Грейнджер», а мама спрашивает, не хочет ли она ещё чаю. Она отдала их ради того, чтобы они были в безопасности. И теперь у неё не было никого, кроме тьмы, поселившейся внутри.       Но тьма была не врагом. Она поняла это, когда говорила с Драко. Тьма была инструментом — острым, опасным, но подчиняющимся её воле. И если она сможет использовать его правильно, то, возможно, спасёт не только себя.       Она открыла глаза и посмотрела на свои руки. На запястьях ещё виднелись следы верёвок — тонкие красные полосы, которые не успели зажить. Она провела по ним пальцами, и под её прикосновением кожа на секунду вспыхнула серебристым свечением — и следы исчезли.       Гермиона замерла, глядя на то, что сделала. Это была не её магия — или не та, к которой она привыкла. Это было что-то новое, древнее, то, что проснулось в ней в ту ночь, когда Волдеморт пытался её сломать. — Посмотрим, что вылупится из этого кокона, — прошептала она слова Тёмного Лорда, и в её голосе не было страха.       Она взяла книгу, открыла её на новой странице и продолжила читать. Времени было мало. И ей нужно было узнать как можно больше о том, кем она стала.